— Ну ладно, ладно! — проворчал Арман. — Дайте мне только время прийти в себя!
— Как только роман будет напечатан, то есть я думаю, не раньше чем через месяц, я пошлю его вам. Только не считайте себя обязанным прочесть его быстро. Даже если вы сможете поговорить со мною только через год или два, я буду счастлив узнать, что вы думаете о моей книге.
Смущенный Арман молчал, и Дезормье добавил:
— Мне кажется, вы не совсем поняли, что вы значите для меня, Арман Буазье. Вы больше чем пример. Вы — образец для подражания, вы — наставник!
После этих слов он встал, будто боясь, что сказал слишком много, залпом выпил содержимое бокала и направился к другим авторам издательства «Дю Пертюи», собравшимся в глубине зала. Когда он уходил, Арман бросил ему вслед:
— Как вы отправите мне книгу? У вас же нет моего адреса!
— Есть, — возразил Дезормье. — Вчера мне дала его пресс-атташе.
Кто знает, может быть, он все приготовил заранее, все предусмотрел? Это предположение несколько подпортило Арману удовольствие. Он бы предпочел больше непосредственности, неловкости. И тотчас же упрекнул себя в мелочной придирчивости. «Вечно недоволен!» — подумал он с раздражением. И решил, что в конечном счете это был счастливый день.
Был уже вечер, половина седьмого, и Санди опасалась, что у гостей из издательства «Дю Пертюи» возникнет искушение продолжить возлияния до глубокой ночи. Она благоразумно предложила отцу покинуть это собрание «молодежи», для которой двести километров до Парижа — сущие пустяки.
По дороге домой, в машине, Арман говорил с дочерью о будущей статье для «Монд», в которой он раскроет (или выдумает?) мотивы, побудившие его в восемьдесят пять лет написать «Смерть месье Прометея». Когда Санди высказала сомнение относительно возможности таких откровений, он возразил ей в нескольких ясных фразах. Неужто его так раззадорили комплименты, которых он наслушался в Довиле? Как бы то ни было, Арман сиял. Однако ни он, ни она не обмолвились о почитателе, встреченном в баре отеля: о Жане-Викторе Дезормье.
Не выпуская из рук руля, глядя на сумрачную, дождливую дорогу, Санди, со свойственной ей мягкостью и ловкостью, вскоре вернулась к проекту статьи для «Монд». И на этот раз Арман признал, что сомнения дочери имеют веские основания. Несмотря на то что сама она ничего не писала и литературная эрудиция была у нее не выше среднего, он выслушивал дочь с покорностью и восхищением, забывая о том, что он — признанный автор, а она рядом с ним — не более чем неоценимая и необходимая помощница. Что заставляло его соглашаться с нею? Решительный характер Санди или воспоминание о ее матери, чьи взгляды она выражала? Вдруг Арман тихо произнес:
— Ты права… У меня уже нет желания писать эту статью… Я не чувствую ее… Это будет халтура…
Она даже не взяла на себя труд поддержать эту перемену. Знала ли она с самого начала, что он уступит ей? Только несколько минут спустя она улыбнулась ему с участием. Он почувствовал, что его понимают, поддерживают, любят, как при жизни Изабель. Остаток пути они проделали в блаженном молчании.
Вскоре после восьми часов вечера Арман с удовольствием домоседа переступил порог своей холостяцкой квартиры. Несмотря на то что день был утомительным, он не чувствовал ни малейшей усталости. Однако в момент прощания с дочерью он ощутил недомогание. У него закружилась голова, сердце бешено забилось, стены заколыхались, как паруса на ветру. Затем головокружение вмиг прекратилось, и Арман снова ощутил себя в прочном мире. Иногда он вдруг резко проваливался в пустоту, однако не придавал этому большого значения. Но Санди была настороже. И Арман с удовольствием замечал, что она по-прежнему тревожится о его здоровье.
— Папа, как ты себя чувствуешь? — спросила она.
И он ответил, что это лишь временное головокружение, что он уже свыкся с ним, и она ушла, немного успокоившись. Ее пригласили к себе друзья, и отменять визит было уже поздно.
Арман ужинал один, ему подавала Анжель, горничная, которую наняла в свое время покойная жена. Он позволил себе пропустить пару стаканчиков доброго вина, чашечку кофе без кофеина вместо обычной настойки из чабреца и рано лег спать. Ночью ему приснился новый сюжет для романа. На следующее утро, открыв глаза, он забыл его и даже не сожалел об утрате. Арман знал, что будет еще много других. Его оптимизм был так силен, что он спрашивал себя, откуда взялся этот удивительный задор? Отчего он вдруг пробудился в нем на пороге глубокой старости: вопреки ли возрасту или благодаря ему? Он решил, что сегодня же обсудит это со своей дочерью. И одной темой для разговоров станет больше. Главное, чтобы только она с ним не скучала!
III
В последующие три недели Жан-Виктор Дезормье не давал о себе знать: может, он забыл о своем обещании? Но однажды в потоке почтовой корреспонденции на имя Армана Буазье пришла маленькая книжка с интригующим названием «Пощечина». На красной полосе поверх обложки огромными белыми буквами была выведена фамилия автора: «Дезормье»! Без имени. Имя — это удел дебютантов. Его называли просто по фамилии. Как знаменитость. Не рановато ли? Инстинктивным движением Арман хотел было отложить книжку в стопку «отверженных». Ведь книг приходило так много! Одной больше, одной меньше! Однако из любопытства он прочел посвящение, оно гласило: «Арману Буазье, который дал мне почти все, хоть и не признает этого». Любезно с его стороны. Может быть, даже слишком. Арман сказал себе, что на днях обязательно прочтет его книгу, как только появится свободное время. А пока четыре романа коллег по Французской академии лежали у него на столе, ожидая своей очереди. Пусть из элементарной вежливости, но он должен был ознакомиться с ними и направить письма авторам в знак признательности и уважения. Непостижимо, как люди, добившиеся столь высокого положения и столь занятые, могут писать в таком ритме! Вместо того чтобы подавлять, возраст и почести только окрыляют их. Да разве он сам не из числа этих неутомимых каторжников литературы? Он видел скромную шариковую ручку у ближнего своего, а толстого пера в собственных руках не замечал! Улыбаясь такой непоследовательности, Арман постукивал пальцами по обложке «Пощечины». Внезапно его охватило любопытство, и он решил передать роман Санди, дождаться ее решения и затем только, для очистки совести, ознакомиться с книгой лично. Он тотчас же отдал книгу Анжель, чтобы та доставила ее дочери.
Санди вернула роман менее чем через двое суток, но говорить о нем отказалась, объясняя это тем, что не хочет влиять на восприятие отца. Реакция дочери заинтриговала Армана. Обычно Санди была более категорична. К чему эти увертки? Что скрывалось в этой милой маленькой головке? Желая выяснить все до конца, он в тот же вечер принялся за чтение «Пощечины». Арман проглотил книгу за одну ночь и утро. Впечатление было неопределенным. Забавные выдумки и стилистические фокусы Жана-Виктора Дезормье развлекли его, и все же он не мог решить, хороша ли эта книга. Арман всегда стремился к корректности, даже в юмористике, и легкий, язвительный тон сочинения задевал его. Арман смутно угадывал в этой книге насмешку над собственной концепцией романа. Призыв уйти со сцены, дать место завоевателям. Как мог этот человек одновременно восхищаться серьезными и слегка натянутыми сочинениями в духе Буазье и пописывать столь броские и экстравагантные штучки? Чтобы внести ясность, Арман решил дождаться прихода дочери. Как только Санди вошла, он прямо спросил ее:
