— И много их у вас?
— Восемьсот с небольшим голов, — отвечает Карлос и приглашает осмотреть дом.
Тут-то мы и поняли энтузиазм Маноэля и его многозначительное упоминание о сюрпризах, которые ждут путника на этой финке. Переступив порог невысокого дома, мы попадаем в настоящий музей.
Водя нас по комнатам, заполненным разнообразным тореадорским реквизитом, сеньор Карлос с нескрываемой гордостью за свою коллекцию открывал нам тайны тавромахии:
— Когда появилась коррида — пятьсот или тысячу лет назад, — этого с точностью никто не знает. Известно лишь, что в эпоху средневековья она была очень популярна. Правда, в те времена коррида еще не стала подлинно народным искусством, а была сугубо аристократическим, даже придворным, развлечением. Тореро тогда работали верхом.
В XVIII веке с приходом к власти Бурбонов, не любивших этого зрелища, аристократия теряет интерес к корриде и бой быков становится любимым зрелищем народа. После этого тореро «спускаются на землю»: на арене появляются простолюдины, причем далеко не каждый из них имел собственного коня.
Сеньор Карлос задумчиво поправляет складки яркого костюма, подаренного ему знаменитым Манолете, стряхивает невидимую пылинку и продолжает:
— Та прежняя коррида была еще совсем непохожа на нынешнюю. Это была озорная и беспорядочная игра с быком. Потом начали появляться правила, традиции. Приемы работы, изобретенные одним тореро, подхватывались другими. Именно тогда, в конце XVIII века, Костильярес придумал «веронику», о которой вы, возможно, читали у Хемингуэя: элегантный прием, когда тореро, стоя боком к быку, пропускает его под эффектно распущенным плащом. А вообще-то первые правила корриды были выработаны у нас, в Андалузии, в поселке Ронда, километрах в ста к востоку отсюда. Их создатель Франсиско Ромеро еще в первой половине XVIII века начал работать с капой и мулетой (1 Капа и мулета — малиновый и красный плащи, с которыми работают во время корриды пеоны и тореро.), заложив основы современной тавромахии. Его сын Хуан организовал куадрилью (2 Куадрилья — руководимая тореро, или, как его иногда называют, матадором, бригада участников корриды, в которую входят пеоны, работающие с плащами, пикадор — тореро на лошади, и бандерильерос, втыкающие быку стрелы с острыми наконечниками — бандерильи в загривок.), а внук — знаменитый Педро Ромеро — уже в начале XIX века изобрел самый трудный и самый красивый прием поражения быка, который называется «эстакада-а-ресибир»: матадор убивает шпагой не неподвижно стоящее животное, как это было до него и как это продолжают делать сейчас менее опытные тореро, а вонзает ее в тот момент, когда животное бросается на матадора.
— Значит, в прошлом веке коррида уже приобрела нынешний вид?
— Нет, это не совсем так. Правила в целом сохранились с тех пор до наших дней. Однако сто, даже пятьдесят лет назад коррида была куда более опасной, чем сейчас. Тореро погибали и получали увечья чаще, чем ныне. Дело в том, что тогда они работали с быками-пятилетками, вес которых достигал шестисот килограммов. Такой гигант утомлялся гораздо меньше, чем нынешние, четырехлетки, которых ввел в корриду Хуан Бельмонте уже в нынешнем веке. Это новшество сделало корриду более артистичной и, я бы сказал, изящной...
Мы рассматриваем плащи и шпаги, пожелтевшие фотографии и муляжи мощных бычьих голов. Эту коллекцию начал собирать еще сто лет назад отец Карлоса, и теперь в Севилье, а может быть, и во всей Испании, не найдется частного собрания, которое могло бы сравниться с сокровищами финки «Хуан Гомес».
Между прошлым и будущим
Эдуардо Саборидо еще молод: ему всего тридцать шесть лет, на вид не дашь и тридцати. А позади у него уже несколько лет подполья, с десяток арестов, полдюжины судебных процессов, по одному из которых — приговор к двадцати годам тюремного заключения. Отсидел он из них четыре с половиной года. «Послужной список», как видите, довольно богатый, но, если учесть, что речь идет об испанском коммунисте и профсоюзном вожаке, такая биография отнюдь не может считаться чем-то из ряда вон выходящим.
Встретиться с Эдуардо нам посоветовал еще в Мадриде Марселино Камачо — член ЦК Компартии Испании и руководитель национального секретариата Рабочих комиссий (1 Рабочие комиссии — появившиеся в конце 50-х годов профсоюзные организации испанских трудящихся. Раздраженные их растущей — в противовес официальным и послушным правительству «вертикальным» профсоюзам — ролью в мобилизации рабочих на борьбу за свои права, франкистские власти запретили Рабочие комиссии в ноябре 1967 года, после чего эта боевая организация трудящихся ушла в подполье и была вновь легализована лишь в 1977 году.). Поэтому в первый же свободный вечер после приезда в Севилью я созвонился с Эдуардо, и он с готовностью согласился встретиться с нами в отеле. Учитывая, что ситуация в стране сложная — ни компартия, ни Рабочие комиссии в те дни еще не были легализованы, а правые силы не прекращали антикоммунистических провокаций, — мы прежде всего показали Эдуардо наши документы. Мы понимали, что друзьям нужно соблюдать максимум осторожности и сохранять бдительность. Эдуардо улыбнулся, отшучиваясь. Заказали бутылку вина, что в Испании является непременным атрибутом задушевной беседы. За окном моросил нудный зимний дождик, омывающий оранжевые мандарины на Пласа Нуэва. Официант долго откупоривал бутылку «Риоха Алта», а потом тер салфеткой идеально чистый стол. Мы молчали, официант топтался возле нас, старательно глядя в сторону, потом отошел. Теперь можно было поговорить. Но сначала тост за дружбу, за успех испанских коммунистов, прошедших через без малого сорок лет подполья и продолжающих сейчас в новых сложных условиях борьбу за демократизацию страны.
Мы расспрашивали Эдуардо о его жизни, о ситуации в Севилье и в Андалузии, ведь он является одним из руководителей Рабочих комиссий этого района, и каждый день, каждый шаг в его жизни связаны с не затихающим ни на минуту рабочим движением, борьбой трудящихся за новую Испанию, за ликвидацию наследия франкистского прошлого.
Он начал свою трудовую жизнь мальчиком на побегушках, в небольшой адвокатской конторе в Севилье. Семнадцати лет пошел работать на авиационный завод. Это было время, когда в Андалузии, как и по всей Испании, резко активизировалась классовая борьба, а внутри контролируемых правительством профсоюзов стали создаваться Рабочие комиссии. Двадцатитрехлетний Эдуардо избирается в руководящий орган «вертикального» профсоюза на своем заводе.
— Мы стремились, как учил в свое время Владимир Ильич Ленин, сочетать подпольную работу с максимальным использованием легальных форм борьбы, продвигая наших людей в официальные синдикаты, — рассказывает Эдуардо. — Именно на нашем заводе была организована первая в Севилье Рабочая комиссия. Чтобы не дразнить власти, ее первые заседания проводились во время разрешенных трудовым законодательством коротких перерывов «на бутерброд»... Естественно, очень скоро имя Эдуардо попадает в полицейские картотеки, ему несколько раз «по-дружески» советуют не заниматься политикой, «не будоражить рабочих», иначе «будут приняты меры». В 1966 году Эдуардо был избран вице-президентом профсоюза металлистов Севильи, и в том же году принимаются обещанные полицией «меры»: его арестовывают, затем заносят в «черные списки», запрещая впредь заниматься профсоюзной деятельностью. Потом было еще много арестов и судебных процессов, в том числе один из самых нашумевших: так называемый «процесс по делу № 1001» в 1973 году, когда франкизм пытался загнать за решетку всех вожаков Рабочих комиссий во главе с Марселино Камачо. И чем больше было репрессий и гонений, тем больше росли авторитет и влияние этих организаций, превращавшихся в боевой штаб испанских трудящихся.
— Мне дали сначала двадцать лет, потом скостили до шести, и я бы сидел до сих пор за решеткой, но пришедший после смерти Франко к власти король Хуан Карлос распорядился об амнистии для большинства политзаключенных, и я оказался на свободе.
Мы спрашиваем, как обстоят дела в Андалузии сейчас. Эдуардо допил рюмку, не спеша закурил, с улыбкой поглядел на опять суетящегося около нашего стола чрезмерно любопытного официанта и, дождавшись, когда тот отошел, сказал:
— Сейчас у нас переходный период: уже не диктатура, но еще и не демократия. Идет ожесточенная борьба между небольшой, но еще достаточно сильной группировкой правых, пытающейся сохранить осколки старого режима, заменив фасад, и громадным большинством народа, требующего перемен. Нарастает движение за легализацию компартии, и есть все основания надеяться, что в самое ближайшее время мы этого добьемся. (Эдуардо оказался прав: в апреле 1977 года, спустя два месяца после нашей беседы, правительство Адольфо Суареса под давлением масс легализовало компартию.)
