Читаем без скачивания Семь стихий. Научно-фантастический роман - Владимир Щербаков

Около полуночи подул ровный сильный ветер. Я хотел было уходить с палубы, да заметил невдалеке двух человек. Один из них был высок и худ. Я узнал Энно. Рядом с ним вспыхнул красный прожектор, луч его скользнул по палубе и ушел вверх. И словно растаял. «Локатор», — догадался я. Управлял им молодой человек, почти мальчик. Энно молча наблюдал. Я подошел к ним.

— Знакомьтесь, — сказал Энно, — навигатор всех наших автоматических аппаратов — зондов, батискафов, метеорологических ракет, глубинных буров.

Молодой человек приветливо, чуть небрежно кивнул.

— Мой ученик, — добавил Энно.

Еще один энергичный кивок. Опять вспыхнул багровый свет, как будто вокруг разлили красные чернила.

— Есть контрольный сигнал. Антенна в порядке, — негромко сказал навигатор.

— …Глеб, Николай, — назвал Энно наши имена.

— Запуск? — догадался я.

— Есть поправки на влажность и температуру, — негромко произнес Николай.

— Запуск, — сказал Энно. — Сейчас поднимем заатмосферную станцию.

— Это она? — я указал на овальный полированный контейнер, по крутым бокам которого скользили отсветы в такт с движениями антенны.

— Нет. Это энергоемкость. Станция на корме.

— Готов к запуску, — сказал Николай.

— Сейчас поднимем. Не спеши… Где же моя трубка? — Энно растерянно мял в руках кисет.

— Мы утопили ее, — напомнил я.

— Да, это была манта! — восхищенно пробормотал Энно. — Нам сегодня повезло.

— Повезло манте, — уточнил Николай. — А не Энно Рюону, который во второй раз не находит своей трубки. Отсалютуем океану!

— В мои годы можно позволить себе роскошь быть немного рассеянным, медленно, выговаривая каждое слово, произнес Энно и вдруг воскликнул: Давай!

В тот же момент щелкнул стандарт времени. Заработал ионный двигатель. Словно легкая метель пронеслась по кораблю. Над водой возвысилась радуга. И сразу же померкла. Зеленое пятно, рассыпая искры, поднялось над нами, погасило на мгновение звезды и понеслось в небо, оставляя на воде мимолетные блики.

Николай прильнул к наблюдательному стеклу прибора. Я давно уж потерял станцию из виду, а он еще долго после этого следил за полетом.

— Все. Пропала… — устало и весело сказал он.

— Пора, — сказал Энно. — Теперь ее след останется только на ленте. Она слилась со звездами. С туманностями. И стала неразличима.

Я заглянул в хрустальную прорубь оптического индикатора. Что это?.. Там мерцала зеленая искра. Станция?

Они по очереди прильнули к стеклу. Долго совещались, пока зеленая точка ползла с севера на юг, перебираясь из одного созвездия в другое.

— Спутник? — нетерпеливо спросил я.

— В том-то и дело, что нет… — задумчиво проговорил Энно. — Спутники я распознаю, как людей. По облику. По портретам. Да и он тоже… Николай.

— Другая станция?

— Ну, нет! Сегодня это наш квадрат. И никому не дано права работать здесь. Нам дали совсем крохотный участок, градус на градус, и притом на одни сутки, но отнять его никто не может.

— Посоветоваться с компьютером? — спросил Николай.

Энно поморщился, помолчал, потом сказал:

— Ладно.

Едва слышное щелканье клавиш… ноль-один, три-три, пять-два… шифр сектора, астрономические координаты, адрес оперативной и долговременной памяти. Ничего. Двадцать светящихся нулей.

— Адресует к центральному пункту, — устало и разочарованно сказал Николай.

— Вот они, компьютеры, — проворчал Энно. — Что в них заложишь, то и получишь, а когда надо… — И он безнадежно махнул рукой.

— Обращаться в центральный? — спросил Николай.

— Нет смысла, — ответил Энно, — скорее нам сообщат с континента, в чем дело. Будем ждать.

— Что бы это могло быть, как вы думаете?

Мой вопрос был чисто риторическим.

— Все, что угодно, гадать бесполезно, — скороговоркой ответил Энно.

— Значит, мы не сильнее компьютеров, — съязвил я.

— Увы, нет. Не сильнее и не умнее, — вполне серьезно, с расстановкой проговорил Энно.

ПОПЫТКА РАССКАЗАТЬ О СЕБЕ

Когда-то давным-давно жил я в сказочном краю, где были горы и реки, озера и тайга, чистые снега и просторные морские заливы, так что, куда бы ни пошел, придешь обязательно к морю, к его берегу. До горизонта вода, весной синяя-пресиняя, над ней чайки да пролетные птицы. Помню несколько оттенков летней воды: синий, зеленоватый, голубовато-серый, свинцовый, серебристо-желтый, и все тона и полутона живые, объемные, потому что свет, проникая в глубину, заставляет сиять само море и каждую волну, и каждый гребешок на ней.

Прилив быстрый, жестокий, пенный. В узкой скалистой расщелине многоводье долго терзало плоскодонку с пробитым днищем, лишь через несколько дней вынесло ее в открытое море. Чем не свидетельство морской катастрофы? И вот что странно: сколько бы книг ни прочитал я, сколько бы ни рассказывали бывалые люди о лихой судьбине, а вспомнишь море в бессонную ночь, и вот уж она — дырявая старая плоскодонка из далеких дней детства, и чужие слова и рассказы уступают ей место, а самые удивительные, казалось бы, случаи из книг и журналов забываются быстро. Что я могу вспомнить? «Марию Целесту», «Титаник»… А сколько прочитано!

Отливы стремительные, щедрые. Освобождается километровое поле серого песчаного дна, вдруг возникают зеркала озер, ямы с водой, лужайки с бессильно повисшими на камнях водорослями, из-под ног улепетывают коренастые прибрежные крабы, морские ежи сжимают иглы и на глазах врастают в песок, рыбья мелочь копошится в лужах, крупные червяки сами даются в руки — наживка, на которую хорошо идет навага. Раздолье. Когда было солнечно, перед нами открывался каждый раз новый мир, влажно сверкающий, зовущий. Если над крутыми прибрежными сопками блуждают туманы, в бухте уютно и чуть сумрачно, прибой утихает, весла ложатся на воду мягко, лодка идет споро — полюбились нам и такие дни. Переправившись через бухту, мы разводили на гальке костер, ставили чай в жестянке, на плоских раскалившихся камнях жарили рыбу, потом ловили крабов или собирали на крутом склоне сопки водянистую шикшу.

Однажды, возвращаясь в порт, мы увидели, как стоявший у причала огромный корабль вдруг стал разворачиваться кормой. Маневр показался нам нелепым. Еще мгновение — и корма теплохода задела буксир, стоявший рядом. Донеслись тревожные гудки, подала голос пронзительная сирена. Все в порту вдруг пришло в движение. Тревожно заметался луч прожектора.

— Тягун, — коротко сказал Янков.

Много позже я узнал, что тягун вызывается внутренними волнами: будто бы приходит невидимый, но сильный вал, который сдвигает корабли с места, срывает их с якорей, вызывает столкновения и аварии. А в тот давний день мой спутник коротко сказал: «Море качнулось». И я поверил. Янков был на год старше меня, но знал вдвое больше. Я уважительно звал его Борисом и охотно выполнял обязанности юнги: бегал за веслами, греб, привязывал лодку. Мы не были друзьями. Морские походы были для меня редкостью. Чаще всего Янков уходил на лодке со старшеклассниками. Это меня обижало, но через несколько дней, когда он дружески-призывно кричал мне с улицы и я видел, что он одет «по-морскому», обида мгновенно забывалась и я быстро собирался в путь.