Читаем без скачивания Илья Репин - Ольга Таглина

И вот я вообразил, как ночью ангел смерти прилетел к юноше-первенцу, спящему, как всегда, нагим, схватил его за горло, уперся коленом в живот жертвы и душит его совершенно реально своими руками. Мои эскизы не раз уже замечались товарищами, и этот при появлении вызвал большой интерес, но многие повторяли: “Однако за это достанется; эскиз, наверно, снимут и унесут в инспекторскую”».

Так и случилось. Целая серия эскизов была снята, и репинский в том числе. Илья уже стал побаиваться, что его накажут и переведут в вольнослушатели. Но инспектор сказал ему: «Совет заинтересовался вашим эскизом, и вам разрешается обработать его на медаль. Вот он. Ну, конечно, вы перекомпонуете слишком реально трактованную сцену. Ведь это дух – ангел смерти, зачем же ему так физически напрягать свои мускулы, чтобы задушить, – достаточно простертых рук. Но вы сами обдумайте, вы совершенно свободны трактовать как хотите, как вам представляется. Я только передаю вам мнение совета».

Репин выполнил этот эскиз и получил Малую серебряную медаль.

«Вообще с этих пор мне повезло, – признавался он. – После экзамена, когда залы были наполнены учениками всей Академии, массы галдели перед работами и перебегали от одной к другой, я частенько видел целую толпу перед своими эскизами и рисунками. Этюдов с натурщика масляными красками я написал очень мало, всего шесть этюдов. Весь день заниматься в Академии я уже не мог: для существования надо было исполнять кое-какие заказишки, бегать на уроки. Но этюды мои, за исключением первого, бывали всегда удостаиваемы близких номеров, и я скоро был удостоен Малой и Большой серебряными медалями, что давало право выступать на конкурс».

Обучаясь в Академии художеств у П. В. Васина, А. Т. Маркова, Репин охотно прислушивался к советам И. Н. Крамского, позже П. П. Чистякова, также он посещал рисовальные вечера Санкт-Петербургской артели художников. И практически все свои рисунки после академических экзаменов он приносил Крамскому. «Меткостью своих суждений он меня всегда поражал, – писал Илья Ефимович. – Особенно удивляло меня, как это, не сравнивая с оригиналом, он совершенно верно указывал мне малейшие пропуски и недостатки. Именно этот полутон был сильнее, это я уже заметил на экзамене, и глазные орбиты снизу, и нижняя плоскость носа – с плафона – действительно были шире. А вот ведь академические профессора-то, наши старички, сколько раз подходили, подолгу смотрели, даже карандашом что-то проводили по моим контурам, а этих ошибок не заметили, а ведь как это важно: совсем другой строй головы получается. Мало-помалу я потерял к ним доверие, интересовался только замечаниями Крамского и слушал только его».

Крамской был для Репина и внимательным учителем, и прекрасным собеседником. Часто, увлекаясь чем-нибудь, он рассказывал много интересного и важного. Однажды Крамской так живо, увлекательно и образно изложил теорию Дарвина о происхождении видов, что впоследствии, когда Илья Ефимович читал оригинал, он показался ему менее увлекательным, чем живой рассказ. «Почитайте-ка Гете, Шиллера, Шекспира, Сервантеса, Гоголя, – советовал Репину Крамской. – Настоящему художнику необходимо колоссальное развитие, если он сознает свой долг – быть достойным своего призвания».

Крамской считал, что русское искусство пребывает в рабстве у академии, а она сама является рабой западного искусства, и задача русских художников – освободиться от этого рабства. Репин разделял его взгляды, стремился быть достойным своего призвания.

В период учения Илья Ефимович общался с широким кругом демократически настроенной молодежи, был увлечен идеями Чернышевского. Через Крамского он сблизился с Петербургской артелью художников, бывал на ее «четвергах». Об отношении Репина к общественным событиям эпохи свидетельствует рисунок, на котором изображен Д. В. Каракозов перед казнью, 4 апреля 1866 года стрелявший в царя в Летнем саду в Петербурге, но промахнувшийся. По приговору суда Каракозов был повешен. Репин присутствовал на казни и нарисовал его портрет.

Вообще раннее творчество художника было весьма разносторонним. Он работал над академическими «программами» религиозного содержания, трактуя их более в психологическом, чем в возвышенно-отвлеченном духе. Такова картина «Иов и его друзья», отмеченная Малой золотой медалью. В свободное время Репин пробовал себя в бытовом жанре (свидетельством тому служит картина «Приготовление к экзамену»), писал портреты родных и друзей.

В то время Илья познакомился с художниками Василием Дмитриевичем Поленовым, Василием Максимовичем Максимовым, Константином Аполлоновичем Савицким. Общение с ними также имело влияние на его творческую судьбу.

Однажды Савицкий уговорил Репина поехать на пароходе вверх по Неве писать этюды. Илья Ефимович впервые выбрался за город, шумно восторгался Невой, роскошными особняками и дачами, расположенными на ее берегах, с удовольствием рассматривал пеструю праздничную толпу. А когда пароход уже приближался к берегу, эту нарядную картину заслонила другая, безрадостная, унылая… Репин даже не сразу понял, в чем дело, и спросил у Савицкого, что это. Ответ его потряс: «А! Это бурлаки бечевой тянут барку; браво, какие типы! Вот увидишь, сейчас подойдут поближе, стоит взглянуть…»

Репин вспоминает, что когда бурлаки приблизились, он действительно был потрясен: «О боже, зачем же они такие грязные, оборванные? У одного разорванная штанина по земле волочится и голое колено сверкает, у других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то, рубахи! Истлевшие – не узнать розового ситца, висящие на них полосами, и не разобрать даже ни цвета, ни материи, из которой они сделаны. Вот лохмотья! Влегшие в лямку груди обтерлись докрасна, оголились и побурели от загара… Лица угрюмые, иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди выбившихся висячих волос, лица потные блестят, и рубахи насквозь потемнели… Вот контраст с этим чистым ароматным цветником господ!..»

«Вот невероятная картина! – воскликнул Илья Ефимович. – Никто не поверит! Люди вместо скота впряжены! Савицкий, неужели нельзя как-нибудь более прилично перевозить барки с кладями, например буксирными пароходами?». «Да, такие голоса уже раздавались, – заметил Константин Аполлонович, хорошо знавший жизнь. – Но буксиры дороги; а главное, эти самые вьючные бурлаки и нагрузят барку, они же и разгрузят ее на месте, куда везут кладь. Поди-ка там поищи рабочих-крючников! Чего бы это стоило!»

Увиденным Репин был поражен, он все думал о контрасте пестрой толпы и сборища обездоленных людей, вынужденных работать за гроши.

Размышляя о жестоком бурлацком труде, художник задумал написать картину о бурлаках. Он стал набрасывать эскизы, на которых была показана яркая толпа и на ее фоне – задавленные тяжелым трудом бурлаки. Но позже Илья Ефимович отказался от этого замысла.

Произошло это так. Его друг художник Федор Васильев, увидев эскизы «Бурлаков», сказал: «А, бурлаки! Задело-таки тебя за живое? Да, вот она, жизнь, это не чета старым выдумкам убогих старцев… Но, знаешь ли, боюсь я, чтобы ты не вдался в тенденцию. Да, вижу, эскиз акварелью… Тут эти барышни, кавалеры, дачная обстановка, что-то вроде пикника; а эти чумазые уж очень как-то искусственно «прикомпоновываются» к картинке для назидания: смотрите, мол, какие мы несчастные уроды, гориллы. Ох, запутаешься ты в этой картине: уж очень много рассудочности. Картина должна быть шире, проще, что называется – сама по себе… Бурлаки так бурлаки! Я бы на твоем месте поехал на Волгу – вот где, говорят, настоящий традиционный тип бурлака, вот где его искать надо…»

Репин прислушался к этим словам. К тому же Крамской тоже поддержал идею поездки на Волгу. Это удалось осуществить довольно скоро. Группа собралась немаленькая: Репин, его брат Василий, приехавший из Чугуева, Федор Васильев и художник Макаров.

Почти все лето 1870 года Репин провел на Волге – в Ширяевом буераке в пятнадцати верстах от Самары. Он окунулся в самую гущу быта бурлаков, написал множество эскизов, познакомился с одним из любимейших своих героев – бурлаком Каниным, которого назвал «вершиной бурлацкой эпопеи».

«Что-то в нем было восточное, древнее. А вот глаза, глаза! Какая глубина взгляда, приподнятого к бровям, тоже стремящимся на лоб… А лоб – большой, умный, интеллигентный лоб; это не простак», – писал Илья Ефимович о Канине.

Этот бурлак был человеком непростой судьбы. Расстриженный священник, он обладал философским складом ума, мудростью и могучей физической силой. На картине Репина личность Канина значительней всех, будто известно ему больше, чем остальным – не только подноготная жизни, но и та лучшая доля, то безоблачное счастье, о котором все грезят…

Когда художник писал этюды, свидетелей было немного – только бурлаки. Канин, прицепив лямку к барке и влезши в нее грудью, повисал, опустив руки, а Репин полностью погружался в работу, созерцая и копируя его колоритную внешность. Канин позировал серьезно, умело выносил непривычное положение, был невероятно терпелив.