приподнятость. И как я жалею, что не мог, не умел тогда словами, а не одними только поцелуями выразить отцу благодарность за каждый из таких наших с ним праздников…
Белорусская литература, белорусский язык. А с ними как? В четырехлетке не преподавали, в «Червяковке» — не обойтись.
Но мама уже работала артисткой первого Белорусского драматического театра, БДТ-1, открытие которого состоялось 14 сентября 1921 года. А до этого играла в любительской труппе тоже нашего, железнодорожного театра «Красный факел». Очень громко, внушительно звучало: железнодорожный театр! На самом же деле это был довольно ветхий дощатый барак, неимоверно душный летом и насквозь продуваемый зимними ветрами, из-за дряхлости своей давно обреченный на снос.
Однако недаром железнодорожники узла славились своим трудолюбием и умением находить выход из любых безвыходных положений. Есть артисты-любители? Есть: телеграфист Владимир Крылович, конторщик Николай Ковязин, домашние хозяйки Екатерина Миронова, Татьяна Шашалевич. Бросить клич по узлу, и еще найдутся. А коль так, то и театр должен быть!
И театр появился. Опять же благодаря субботникам. Перебрали, отремонтировали стены, двери, крышу, потолок и пол в бараке. По углам в зрительном зале сложили круглые кирпичные печи, обтянули снаружи кровельной жестью. От стены до стены сколотили скамейки без спинок. Соорудили сцену. Даже занавес удалось сделать из раздобытого с помощью профсоюза старого брезента. Доморощенные художники писали декорации на ветхих простынях, отслуживших положенный срок дома. Реквизит — кто что мог, то и приносил. А с костюмами для спектаклей совсем просто: хочешь играть, сам для себя и шей из чего угодно…
Конечно, главные заботы ложились на плечи артистов: без гримеров, без костюмеров, без рабочих сцены — все делали сами. Сами после спектаклей и полы подметали в зрительном зале. Сами пилили на дрова старые шпалы, чтобы в зимнюю пору жаром круглых печей хоть немножечко обогреть всегда многочисленных, всегда благодарных зрителей.
Зато как играли, с каким искренним вдохновением исполняли свои роли! В «Красном факеле» с неизменным успехом шли русские пьесы: «Волки и овцы», «Бесприданница», «Гроза». И белорусские: «Паўлінка», «Прымакі», «Раскіданае гняздо».
Шли и едкие, сатирические полускетчи-полуводевили на свои, железнодорожные темы, в которых за разного рода упущения и неполадки доставалось и большим, и малым начальникам многочисленных служб узла. Сочиняли их сами артисты, чаще всего Николай Ковязин, а темы и критические факты подсказывали будущие зрители театральных представлений.
Репетировали по вечерам у нас дома, благо, в квартире было четыре комнаты: в будние дни на дверях «Красного факела» висел амбарный замок. И с каким же огромным любопытством, притаившись в неосвещенной маминой спальне, я слушал, как в большой комнате очень знакомые дяди и тети, сидя вокруг обеденного столе под свисающей с потолка сорокалинейной керосиновой лампой, незнакомыми голосами то грустно, то весело, то радостно, то возмущенно произносили слова и фразы, а о чем, не всегда и поймешь…
Я, естественно, не был тогда знаком с поэтом Янкой Купалой, но уже знал коренастого, немного сутуловатого дядю Ваню, который приходил к нам, когда артисты «Красного факела» готовили постановку «Раскиданного гнезда».
— Почему он сидит и почти все время молчит? — спросил я у мамы.
— Помогает разучивать его пьесу,— ответила она.
Помогает разучивать. Чем? Тем, что очень внимательно слушает, как артисты репетируют свои роли, иногда что-то советует то одной, то другому, о чем-то спорит? Непонятно, зачем им такая странная помощь. Но когда, уступая настойчивым просьбам артистов, дядя Ваня однажды вечером начал читать стихи, мне впервые стало понятно, почему и мама, и все ее друзья с таким почтительным уважением относятся к этому молчаливому человеку.
Голос дяди Вани — чуть задумчивый, немножечко грустный, звучал и звучал в большой комнате, вызывая ответную грусть:
Паміж пустак-балот беларускай зямяі,
На ўзбярэжжы ракі шумнацечнай,
Дрэмле памятка дзён, што ў нябыт уцяклі —
Ўздзірванелы курган векавечны…
Не забыть этот вечер, этот голос, поэму «Курган», впервые услышанную из уст автора. Не забыть, потому что тогда я, совсем еще мальчишка, тоже впервые почувствовал неповторимую самобытную, подлинно народную напевность и красоту родного белорусского языка.
А с тех пор, как и мама, и Крылович, и некоторые другие краснофакельцы перешли на работу в БДТ-1, ныне прославленный ордена Ленина Государственный академический театр имени Янки Купалы, белорусский язык с каждым днем становился мне ближе и роднее. Все спектакли в новом театре шли на белорусском, все свои роли мама разучивала дома. И в конце концов получилось так, что вся семья стала разговаривать на нем.
Повезло в этом отношении и в «Червяковке», где любоаь к белорусской поэзии прививал школьникам восторженный поклонник ее Алексей Михайлович Струневский. Нет, он не был профессиональным учителем, преподавателем белорусского языка и литературы. Да и откуда в то время могли взяться такие учителя? Ни в дореволюционную пору, ни в годы временного нашествия кайзеровцеа и пилсудчиков их не готовили. Квалифицированные преподаветели-словесннки должны были появиться лишь после того, как сами закончат единственный в Белоруссии университет. А Струневекий и был одним из его студентов. И, обучая нас, одновременно учился сам.
Обучая нас… Какое невыразительное, бездушное, ничего не говорящее ни уму, ни сердцу слово!
Алексей Михайлович не обучал, даже не просто учил «червяковцев», а от урока к уроку, все три года моей учебы в семилетней школе, самой щедрой мерой переливал в каждого из нас свою окрыленную любовь к родному языку и литературе!
Начнет читать:
Край наш бедны, край наш родны,
Лес, балота ды пясок,
Ледзь дзе толькі луг прыгодны —
Хвойнік, мох ды верасок,—
и видишь, воочию видишь воспетую Якубом Коласом родную землю.
Или!
Ад родных ніў, ад роднай хаты
У панскі двор, дзеля красы,
Яны, бяздольныя, узяты
Ткаць залатыя паясы,—
и перед тобою — трагически-горькая доля девчат, оплаканная Максимом Богдановичем…
Надо ли повторять стародавнюю истину о том, что успех или неуспех любого школьника в учебе если не полностью, так в значительной степени зависит от его учителей? Наглядный пример тому — Алексей Михайлович Струневский, моя благодарная память о нем, пронесенная через долгие-долгие годы.
И не только о нем. Были и другие учителя, которые и сегодня для нас, «червяковцев», по-прежнему живы и зримы.
Например, Петр Мефодиевич Маккавеев, преподаватель русского языка и литературы. Немного ниже среднего роста, не старше тридцати лет, смуглолицый, с черной, чуть вьющейся шевелюрой, с большими темно-карими глазами. Немного глуховатый и в то же время очень отчетливый голос Петра Мефодиевича заставлял вслушиваться в него, словно учитель вот-вот поведает такое, чего ни от кого и никогда больше не услышать. Так и
