Читаем без скачивания Шанхай. Любовь подонка - Вадим Чекунов

Жуткий, незнакомый запах. Во рту сухо от запоздалого страха.

Высокий усатый мужик в футболке предлагает разбирать завалы. Дом был кирпичный, как и мой: развалился весь, лишь кое-где видны куски стен. Торчат гнутые железки — не то арматурины, не то трубы, валяются смятые кровельные листы — бывшая крыша.

Понимаю, что никакие завалы разбирать не могу.

Лицо немеет, я тру его руками, не чувствуя кожи.

Меня вдруг выворачивает, хотя особо нечем, не закусывал ведь.

Последнее, на что смотрю — деревянная решетка, рядом с ней поломанный ящик, чей-то ботинок и куча тряпья…

И дым, дым, дым…

Возвращаюсь к подъезду. Жильцы кучкуются возле двери. Лица их серые, опухшие, словно неживые.

Инны среди них не вижу.

Уехала.

Стараясь смотреть лишь себе под ноги — разбитые кроссовки ощупывают мокрый асфальт, — выхожу на Каширку.

Порезанная пятка почти не болит.

Палатка открыта. У распахнутой двери стоят две молодые армянки. Водкой они точно торгуют…

Пока достаю деньги, слышу, как они по-армянски обсуждают случившееся. Говорят про какого-то Сурена. Пытаюсь понять. Нет, не террористки. Собираются звонить Сурену, чтобы подвез еще водки — сегодня будет большой спрос…

Будет спрос, будет. Беранэм кунэм. Твою мать!..

Армянки замолкают на полуслове.

Оказывается, вслух сказал.

— Мужчина! — обращается кто-то ко мне. — Мужчина, в свитере синем!

Точно, ко мне. Синий свитер у меня. Совсем недавно я был молодым человеком, теперь вот — мужчина. В свитере синем.

Рыхлая бледная тетка лет сорока тянет ко мне пластиковый стакан. Лицо зареванное, на голове нелепая в окружающей нас серой мгле пестрая косынка.

— Горе-то какое!.. — говорит тетка.

Глаза у нее темные, пустые.

Наливаю ей. Тетка держит стакан в руке, разглядывает непонимающе. Потом возвращает его мне, плача в голос:

— Это я вам… Что ж вы без всего-то… Вот горе-то… Горе…

Тетка что-то спрашивает, но я не понимаю ее, не слышу. Она машет рукой и уходит. На ногах у нее — домашние тапочки.

Я сильно пьян и прекрасно осознаю это.

Пьян настолько, что не решаюсь встать с мокрого парапета перехода через Каширку. Рядом со мной бутылка паленой «Пшеничной», наполовину уже пустая, и баклажка пива. Я пью без закуски, просто отхлебываю водку прямо из горла и запиваю несколькими глотками пива. В желудке неприятное жжение. Но «ерш» греет слабо: я промок, не спал всю ночь, меня колотит мерзкая дрожь.

Каширка перекрыта.

Рычат грузовики. Желтыми, не то собачьими, не то волчьими глазами вспыхивают их фары.

Я сижу на парапете и смотрю, как на шоссе выезжают все новые и новые самосвалы. Груженные тем, что еще утром было соседним домом, теплым и живым внутри. Теперь все это — мокрое, холодное и мертвое.

Сомнений, нужно ли отсюда уезжать, у меня больше нет. На то и развилка, чтобы сделать выбор.

Задираю голову и смотрю сквозь мелкие листья тополя на Бога.

Его там нет, неожиданно спокойно понимаю я.

Его там просто нет.

外国

Заграница

— И! Эр! Сань! Сы!

За окном переливается струнная музыка. Женский, хорошо поставленный голос неторопливо отсчитывает:

— У! Лю! Ци!..1[2]

Открываю глаза.

Дома.

Я — дома, и одно это уже хорошо.

Ночь прошла успешно. Не ворочался на влажном от пота матрасе, а спал. Без «вертолетов», кошмаров, внезапных пробуждений и судорог сердца.

Мутит после вчерашнего, но пока вполне терпимо.

Сквозь тюлевые занавески видны силуэты кипарисов. Лезет в комнату настырное солнце. Ровно и уверенно гудит кондиционер.

— Дышим медленно! — по-китайски сообщает голос с улицы и музыка становится тише.

Возле кровати стоит откупоренное пиво. Почти полная бутылка, для оздоровительной утренней врезки. Благоразумно: мне тридцать восемь лет, и пора уже заботиться о здоровье.

Спускаю ноги с кровати. Борюсь с искушением выпить все пиво немедленно, делаю пару глотков и ковыляю в ванную.

Вещи разбросаны по всей комнате, вперемешку с книгами и пакетами из супермаркета. В беспорядке, давно уже по-хозяйски прижившемся у меня, нет ни холостяцкой небрежности, ни унылого упадка жилья алкоголика. Мои книги и одежда похожи на усталых людей, пережидающих бомбежку в подвале.

Разглядываю себя в зеркало. Грудные мышцы, конечно, уже не те, да и руки заметно отощали. Но каждое утро я делаю сотню отжиманий, как бы ни провел предыдущий вечер: дисциплина — прежде всего. Иначе, с моим-то образом жизни, на плаву не удержаться. Разве последние пару месяцев зарядку не делал — мне ногти на ногах подстричь некогда, какие уж тут отжимания… Ноги тоже стали совсем худые, много хожу пешком. Живота почти нет. Особенно, если втянуть. Лицо помятое, но если умыться холодной водой, станет почти как новое.

Беда только, что вода из крана всегда идет теплая, с мерзким болотным привкусом. Говорят, ее ни в коем случае нельзя пить, даже кипяченую. Может, и так, но я не трачу деньги на покупную.

Брился я вчера, сегодня вполне сойдет и так. Зубы чистить раздумал — от зубной пасты запросто могу проблеваться. Полувыдавленный, смятый в самой середине тюбик противен уже тем, что здорово похож на меня.

А еще тупая бритва-одноразка… И пересохший обмылок на фальшивом мраморе столешницы… Иногда я представляю, как они оживут, точно в «Мойдодыре» или «Федорином горе» и выскажут мне все, что думают. Да толку-то… Я и сам знаю, что они скажут.

Стоя под душем, намыливаю подмышки и пах. Размышляю — не подрочить ли. Особой бодрости не ощущаю. Ладно, может, чуть позже.

После водных процедур, ничуть не посвежевший, возвращаюсь в комнату, напяливаю шорты и футболку.

— Эр! Сань! Сы! У! — раздается из-за окна.

Пиво прохладное — кондиционер у меня всегда на восемнадцать по Цельсию, поэтому мне везет просыпаться не в луже пота. Мою квартиру сосед-немец называет «Зибирия» и в гости приходит в вельветовой куртке. Немца зовут Лас. Круглолицый, в очках, он смахивает на фашиста-тыловика или на протестантского пастора, приторговывающего наркотой в свободное от службы время.

Лас живет этажом ниже, прямо подо мной. Иногда мне лень ему звонить или писать смску, и я просто стучу пустой бутылкой об пол. Пиво китайцы разливают в удобную тару — ноль шестьдесят три, такую бутылку — темного толстого стекла — приятно держать в руке. Не Америка, где упитанные дядьки в клетчатых рубашках потягивают пиво из нелепых бутыльков — горлышко едва заметно в здоровенном кулаке. Но тут — уважающий мужчину Восток, при всей внешней тщедушности местных мужичков.

Лас приходит обычно со своим, баночным — объясняет, что банки легче тащить из магазина, чем стекло.

«И ты после этого зовешь меня Обломовым?» — усмехаюсь.

Лас парень начитанный. Объясняет, что он не ленив, но рационален. Как Штольц. Говорю ему, что пиво в жестянках гораздо хуже по вкусу. Немец рассудительно замечает, что все китайское пиво говно, а вкус говна — всегда говенный. Независимо от того, в стекле оно или в банке.

Мне многие местные сорта нравятся, но спорить с немцем о пиве — глупо.

Сейчас Лас свалил на летние каникулы к себе в Германию.

Наша убогая бетонная четырехэтажка, общежитие для иностранных специалистов — «Вайго чжуаньцзя сушэ» — почти пуста. Кроме меня и старичка-япошки, сейчас никого не осталось. Япошка живет сверху. Каждое утро я слышу его топот, мне кажется, дома он ходит в деревянных сандалиях, с двумя дощечками на подошве, вместо каблуков, как в театре кабуки. Дыг-дыг-дыг-дыг, дыг-дыг-дыг-дыг… Как он умудряется бегать по маленькой комнате, где почти все место занимают кровать и письменный стол — не понимаю. Но япошка и сам небольшой. Он хороший, вежливый и приветливый. Иногда я ворую пиво из его холодильника. Наверняка он знает, что это я — ведь Ласа здесь нет.

Хочется курить. Понурой гориллой сижу на кровати и верчу в руке пустую пачку.

Лучшие шанхайские сигареты так и называются — «Шанхай». Десять юаней пачка. Золотистая, с видом Пудуна[3] телебашня, под ней «дом с шарами» и чуть поодаль небоскреб Цзиньмао. Если пачку покрутить в руке, от телебашни разбегаются голографические лучи. Развлечение идиота… И я предаюсь ему каждый день.

Роюсь в пепельнице.

Дохлый номер.

Всегда докуриваю почти до фильтра.

Где-то начинает играть моя «Nokla» — задорный китайский привет флегматичным чухонцам. Таких «нокл» полно на электронном рынке возле метро Баошанлу. Китайская электроника такова, что или сломается сразу или будет служить верой и правдой. Шанс — фифти-фифти. Моя пока работает. Русское меню в ней замечательное. «Орган тела сообщения», «голубые зубы», «звоните книжным», «спаривание».

Иногда моя работа кажется мне бессмысленной: сколько бы я ни обучал их русскому языку, они все равно будут писать именно так… Я выпустил в «большую жизнь» переводчиков и гидов не меньше полноценной роты. Но Китай полон своего, невесть откуда взятого русского языка.