Сдерживая волнение, Фролов с силой сжал в кулаке трубку.
— Есть! — ответил он. — Буду у вас через несколько минут!
Командир дивизии ожидал Фролова с нетерпением. Как только он показался в окопе, полковник протянул ему бумажный бланк.
— Вот, читай! — сказал он торжествующе. — Шифрограмма из армии!
Фролов взял бланк, торопливо пробежал глазами неровно написанные радистом строчки: “Высылаем боекомплект эр-эс. Обеспечьте посадочную для тяжёлых самолётов”.
— Ну? — спросил командир дивизии, наблюдая за реакцией Фролова. — Что скажешь?
Фролов ошеломленно молчал. Он ждал чего угодно, только не этого. Присылать самолеты с минами для “раис” сейчас, под носом у немцев, когда дивизия окружена и поблизости нет ничего похожего на аэродром, — в это надо было вникнуть. Смелость и дерзость решения, которое приняли в штабе армии, одновременно поразили и обрадовали его. Он прекрасно сознавал и риск, на который шло командование, и тот успех, которого можно было бы достигнуть, если боезапас удастся доставить. В последнем случае у дивизии появлялись реальные шансы прорвать кольцо и соединиться со своими.
Фролов ещё раз перечитал текст шифровки, вернул бланк комдиву.
— Слушать приказ, — уже другим, официальным, не терпящим возражения тоном сказал полковник. — Вам, капитан Фролов (комдив всегда переходил на “вы”, когда дело касалось принятия важных решений), возвращаться на батарею и находиться там безотлучно. Усильте наблюдение и охрану. За связь связисты отвечают мне головой. Немцы с минуты на минуту полезут опять, и я должен знать, что делается у вас на позиции. Вам, майор, — полковник повернулся к находившемуся здесь же командиру саперного батальона, — немедленно приступить к оборудованию посадочной площадки. Место согласуете с начальником штаба. К работе привлечь не только свой батальон, но и всех свободных людей — повозочных, коноводов, личный состав кухонь. Артиллеристы дадут тягачи. Через час, максимум полтора, посадочная должна быть готова. Об исполнении доложить лично мне. Выполняйте! И последнее: для связи с самолетами выделить надежных бойцов-ракетчиков. Направление посадки указать тремя последовательно выпущенными зелеными ракетами.
Когда распоряжения были отданы, командир дивизии, снова обращаясь к Фролову, сказал:
— Как только самолеты разгрузят, снаряды будут доставлены на батарею. Остальное зависит от вас. Я имею в виду готовность установок к залпу. Её надо сократить до минимума. Батарее после залпа сниматься с позиций и уходить…
Фролов возвращался к себе, когда немцы начали новую атаку. На этот раз, учтя утренние ошибки и зная, что их ждет упорное сопротивление, они атаковали ещё большими силами и скоро прорвались сразу в нескольких местах. Передовые окопы пали, но продвинуться дальше немцам не удалось. Батальоны и роты второго эшелона, пропуская танки, встречали немецкую пехоту рукопашной, а танки вновь и вновь напарывались на огонь истребительных батарей.
Но силы дивизии истощались. В частях оставалась едва половина состава; не лучше обстояло дело и с артиллерией. Кончались снаряды, и был момент, когда положение спасли зенитчики. Выдвинув свои двенадцать пушек на открытую позицию, они остановили танки.
А в центре обороны, невзирая на обстрел и ежеминутную возможность танкового прорыва, работали саперы. Они валили лес, тягачами корчевали пни, засыпали и трамбовали воронки. Обширная поляна, выбранная под аэродром, постепенно приобретала нужный вид. И через час с небольшим командир саперов доложил, что посадочная готова.
В штаб армии ушла срочная радиограмма.
Самолеты прилетели четверть часа спустя. Две четырехмоторные машины с тяжелым гулом проплыли над верхушками деревьев и без прикидки пошли на посадку. Немцы, уверенные в том, что дивизия доживает последние минуты, были явно ошеломлены неожиданным поворотом дел, а когда опомнились, самолеты уже приземлились. К грохоту стрельбы добавился низкий рокот невыключенных авиационных двигателей.
Фролов не видел, что происходит на поляне, но знал, что в эти минуты стоявшие наготове грузовики загружаются “эрэсами”. Однако ум его работал уже в ином направлении. Он вдруг подумал о том, что данные для стрельбы, которые были рассчитаны заблаговременно, в настоящий момент устарели. Обстановка в последний час изменилась настолько, что теперь батарея не могла стрелять обычным способом. Бой шел на ближних подступах, и залп, произведенный под углом, не дал бы результатов. Слишком сократилось расстояние до цели, и, чтобы поразить её, требовались опустить направляющие установок ниже горизонтального положения, то есть стрелять прямой наводкой.
Фролов напряженно раздумывал. Стрелять прямой наводкой батарее ещё не приходилось, хотя “технологию” такой стрельбы Фролов знал. Для этого нужно было либо поставить установки на площадке с естественным уклоном, либо вырыть углубления под передними колесами машин и тем самым добиться необходимого положения для направляющих.
Площадок с естественным уклоном вблизи позиции не имелось. Оставалось одно — рыть. Рыть немедленно, не теряя ни минуты, потому что гул танковых моторов приближался неотвратимо.
Связавшись с Кузьмичевым, Фролов приказал ему возглавить работы по рытью аппарелей, а затем сообщил командиру дивизии о принятом решении.
— Действуй, — ответил полковник. — Полчаса мы еще выстоим.
Дожидаясь доклада Кузьмичева о готовности к стрельбе, Фролов с возрастающим нетерпением поглядывал в ту сторону, откуда должны были показаться грузовики со снарядами. Пока их не было. Видимо, что-то тормозило разгрузку, и эта задержка тяжело действовала на нервы, которые и без того были натянуты до предела.
Отгоняя тревожные мысли, Фролов в сотый раз за день прильнул к стереотрубе.
Танки медленно, но верно приближались. Прорубив брешь, они клином углублялись в неё, преодолевая всё ещё неутихающий заградительный огонь, маневрируя и даже останавливаясь в ожидании отставшей пехоты. Как ни медленны были эти эволюции, однако клин неуклонно продвигался вперед.
Фролов четко представлял себе то, что произойдет через несколько минут. “Танки, — рассуждал он, — окажутся в лощине, до которой немногим больше километра. Дадим им пройти ещё метров двести — триста, и тогда — залп всей батареей”.
С огневой позвонил Кузьмичев. Он доложил, что снаряды доставлены, а аппарели отрыты.
— Не отходи от телефона, — сказал Фролов.
Он передал Кузьмичеву новые данные для стрельбы и уже не отрывался от окуляров, дожидаясь, когда танковый клин весь выйдет на лощину.
Прошла минута, другая. Головной танк подошел к середине лощины. Выжидать дальше не имело смысла: залп, направленный в упор, должен был в любом случае уничтожить всю колонну.
Пора!
Чувствуя, как от волнения перехватывает горло, Фролов высоким голосом отдал команду:
— Расчеты — в укрытие, командиры установок — в кабины, водители — моторы! Батарея, залпом огонь!
Протяжный грохот и скрежет покрыл собой всё. Клубы черно-бурого дыма поднялись над позицией и заслонили свет. Добела раскаленный поток огня, словно излившаяся из кратера магма, затопил лощину. Жар этого огня ощущался на расстоянии, и Фролов знал, что там, в лощине, сейчас плавится и обугливается всё: металл, деревья, камни, земля.
Но думать об этом было некогда. Приказав ставить дымовую завесу, Фролов побежал к огневой. Вскочив в первую машину, он повел батарею в образовавшийся коридор.
Через час “раисы” были уже далеко. Машины шли на предельной скорости, и сидевшие в кузовах батарейцы время от времени оборачивались и смотрели назад, где с новой силой разгоралась стихнувшая было стрельба: следуя за батареей, дивизия втягивалась в прорыв, и оставленные заслоны сдерживали наседавших немцев, пытавшихся соединить разорванное кольцо…
Примечания
1
В первые месяцы войны гвардейские минометы получили на испытаниях название “реактивные снаряды” (“эр-эс”, “раисы”). Имя “катюши” за ними закрепилось позже.
