Тут указание на жестокое избиение косихинского фермера Устинова и его семьи. Четверо с битами ворвались в дом фермера ночью, отправив его и жену в больницу с травмами средней тяжести. Владимир Устинов – глава процветающего хозяйства, его заслуги отмечены президентом, человек в предпринимательских действиях спорый, а в суждениях скорый. Пару лет назад рубанувший с трибуны, в период своего выдвижения в Общественную палату страны, что потеть перед президентом от волнения, как губернатор, не собирается. Что, мол, прогибаться ни перед кем не будет и придворным фермером не станет. В итоге до избрания так дело и не дошло.
Фермер убеждён, что нападение связано с его позицией по строительству в районе мегафермы на двести тысяч голов свиней. Она напрочь загадит экологию в Косихе и прилегающих районах, считает он. Если уж и развивать свиноводство – то рационально распределяя нагрузку по более обширным территориям. Как это делают у себя немцы, вводя ограничение в пять тысяч голов на хозяйство.
Кто не знает, есть в Алтайском крае и немецкий национальный район Гальбштадт, основанный немецкими переселенцами ещё до революции в 1908-м. Там и ровные шоссе, как в Европе, и блистающие чистотой фермы.
Однако у людей, продвигающих проект фермы, другие резоны: насытить рынок собственной свининой, тесня импорт и развивая крупные формы. Следуя и личному интересу, конечно же. Пусть и рискуя экологией региона. В конце концов мало ли их, таких Косих, в Сибири, ведь не Ривьера же…
Местное фермерство не по одному только этому вопросу в оппозиции к исполнительной власти и провластным группам влияния в крае.
Сверху по-прежнему убеждают, что свободный рынок – единственное спасение для экономики, и ведут дело к приватизации остатков госсобственности. Алтайская власть любит подчеркнуть: помогать будем сильным.
Разобраться во всём этом хитросплетении фактов, побуждений, интересов и событий непросто. От планового принципа давно уже отказались, а так – слишком много стихийных и могущественных сил и факторов вовлечено в рыночный процесс, ни на каком суперкомпьютере не смоделируешь. Поэтому со стороны это всё выглядит как война всех против всех, битва за средства существования. Она и в сельском хозяйстве война, и в госстроительстве.
И собственнический инстинкт – первейший её источник. И пока полыхает пламя первоначального накопления (а там и вторичного передела и т.д.), хлеба наши насущные так и будут пребывать в состоянии форсмажора, повинуясь обстоятельствам непреодолимой силы. Потому и бессмысленно гадать – кто «устрашал» фермера, те или эти, а равно и удивляться ценовым и прочим безобразиям. Землю же, на которой она ведётся, давно уже и матушкой назвать стыдимся – скорее театром военных действий…
Снижает ли война цены? Смягчает ли нравы? Веселит ли душу? Свободнее ли мы становимся и счастливее ли живём?
Геннадий СТАРОСТЕНКО, АЛТАЙСКИЙ КРАЙ
Статья опубликована :
№32-33 (6334) (2011-08-10) 5
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 4,2 Проголосовало: 5 чел. 12345
Комментарии:
Страны у нас нет…
Новейшая история
Страны у нас нет…
ПРОШЛО ДВАДЦАТЬ ЛЕТ
Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ
Название этим заметкам я придумал для красного словца. Конечно, страна у нас есть, да такая, что лучше не бывает, и ей вовсе не двадцать лет. Двадцать лет исполняется новой общественно-политической формации, у которой, на мой взгляд, и впрямь сомнительные перспективы.
Кто лучше знал, понимал и точнее видел Россию времён императора Николая I – язвительный маркиз де Кюстин или восторженный Михаил Николаевич Загоскин? Нас ослепляет то любовь, то ненависть. Вот Егор Гайдар возликовал, увидев зимой 1992 года, как на Лубянской площади, «зажав в руках несколько пачек сигарет или пару банок консервов, шерстяные носки или варежки, бутылку водки или детскую кофточку, прикрепив булавочкой к своей одежде вырезанный из газеты «Указ о свободе торговли», люди предлагали всяческий мелкий товар… Если у меня и были сомнения – выжил ли после семидесяти лет коммунизма дух предпринимательства в российском народе, то с этого дня они исчезли». Странно, что он не возрадовался появлению напёрсточников по соседству с бывшими резиденциями КГБ и ЦК. Тоже ведь борцы с тоталитаризмом – ловкие, деловитые…
Дешёвая водка была мужским наркозом «шоковой терапии» 1992 года. Женщинам телеканалы щедро предлагали латиноамериканские мыльные оперы, юному поколению – небывалую фиесту шоу-бизнеса. А ещё – казино, уголовный синтезаторный шансон, а чуть позже – финансовые пирамиды.
Уже поздней осенью 1991-го все заговорили о «пире во время чумы». Кругом – разруха, нищета, тревога, а новые герои дня – господа в бабочках – с бестактным шиком-блеском отмечали, скажем, юбилей Елисеевского магазина. У хозяев жизни – свои развлечения, от фуршетов до перестрелок, а для чёрного люда – палёная водочка. Всё, как в трактате генерала Крутицкого: «Для дворян трагедии Озерова, для простого народа продажу сбитня дозволить». Какой-то брокер философствовал: «Люди равны только в бане… а в жизни теперь придётся кому-то довольствоваться чёрным хлебом, кому-то ананасами и рябчиками».
В 1995-м ситуация дошла до крайности: одни захлёбывались шампанским, другие – кровью в Грозном. Для одних – открывали ночные клубы, для других – рыли зинданы.
В 1998 году, накануне дефолтного августа, вышла книга Александра Солженицына «Россия в обвале». После возвращения на Родину писатель проводил немало встреч в разных аудиториях, в разных городах России. Самое интересное в этой книге – реплики «из народа», которые Солженицын записал и опубликовал.
«Кто честно работает – тому теперь жить нельзя».
«Курс, диктуемый из Москвы, – на разъединение людей».
«Разрушенный завод можно восстановить, но человека, узнавшего вкус дармового рубля, не восстановишь никогда».
Каждая фраза – ключ, который отпирает архивы смутного времени. И – пожалуй, главная мысль: «Один офицер на встрече в Ярославле сказал: «Новая Россия не поставила себя как Родину». С советской Родиной этого офицера Солженицын сражался не на жизнь, а насмерть, чуть ли не атомную бомбардировку призывал – а тут оказался у развалин и объективно зафиксировал обвал.
Обвал – это одно из определений эпохи, которая началась, пожалуй, в 1988-м, с XIX партконференции и первых кооперативов, а завершилась дефолтом в августе 1998-го. Революционное десятилетие! А народное определение того времени ещё точнее – бардак. То и дело звучал вопрос: «Когда закончится этот бардак?»
Именно со времён первого оживления частной инициативы эстетика борделя утвердилась как магистральная. Вместо жертвенной героики, которая всегда скрепляла государственную идеологию в России, пришёл карнавал, поле чудес в стране дураков (между прочим, телепередача «Поле чудес» ещё до августа воспринималась как легкомысленно-буржуазная антитеза перестроечной «чернухе»). Многие тогда утверждали, что идеология вообще не нужна государству, которое отбрасывает путы тоталитаризма. Всё расставит по местам его величество рынок. Чем меньше мы будем слышать о государстве – тем лучше.
Очень скоро оказалось, что под эти напевы взошло новое чиновничество – сколь многочисленное, столь и безответственное. И новая идеология – идеология национальной неполноценности, криминала, гедонизма.
Перестройка с её неосмотрительным, безграничным правдоискательством, с чернушным реализмом фильмов и книг, с романтикой раскрепощения, с социал-демократическими мечтами сменилась «шоковой терапией». Многие прорабы перестройки в те годы поспешили трудоустроиться на Западе, другие впали в растерянность, но нашлись, конечно, сторонники и у гайдаровского направления, в том числе – и литературно одарённые. Вот Михаил Жванецкий очень даже честно показывал мотивы реформ: «Захотелось зарабатывать. Деньгами дух поддержать. Гайдар сделал деньги». «Смотри, как одиночки себя поднимают, кормят, одевают и этим страну поднимают и ещё другим остаётся. А коллективы только маршируют», «Когда всё на одном уровне – расцвет застоя, барды в лесах, балет и плохой ресторан». Оказалось, что можно не утруждать себя напряжённым созиданием, а деньги придут, стоит только примерить на себя буржуазный бизнес-стиль. Откуда? Из Сибири, завещанной Ломоносовым и Самойловичем, из Топливно-энергетического комплекса, созданного в 1960-е.
А ещё – каждому обывателю в ельцинской России было известно, что деньги даёт (под проценты, конечно) Мишель Камдессю. Песни, пляски и мысли тоже поставлялись к столу из-за рубежа. Началась ненастоящая жизнь, которую не в силах уловить ни литература, ни кинематограф. Возникла оранжерея с бутафорской деловитостью. Рынок рекламы и всяческого гуманитарного сервиса породил человека изнеженного и чёрствого. Наука, производство, культура – всё скоренько опускалось на варварский уровень песни «Я лучше съем перед загсом свой паспорт», которая была не шуткой, а правительственным официозом тех лет.
