К тому же в каждой республике националисты были свои. Не отменяя командно-административной системы, они хотели своего, местного, национального социализма: киргизского, грузинского или русского. Какие нешуточные страсти кипели вокруг местных националистов, показывает хотя бы судьба Петра Ефимовича Шелеста…
Невозможно назвать плохим коммунистом человека, который инициировал ввод советских войск в Чехословакию в 1968 году… Но, оставаясь коммунистом, Шелест был еще и украинским националистом.
На должности первого секретаря ЦК КПУ верный сын ихней партии, Шелест, инициировал создание Историко-культурного заповедника на Хортице, Музея народной архитектуры и быта Украины в Пирогово, дворца культуры «Україна». При нем писалась многотомная «История городов и сел Украинской ССР», Шелест критиковал Е. А. Евтушенко, обвинял его в еврейском национализме; кажется, он и правда не знал, что в Евтушенко по отцу, Александру Гангнусу, — прибалтийский немец, и искренне считал Евтушенко евреем и к тому же патологическим врагом украинцев. Он лично защищал писателей Николая Виграновского и Ивана Драча, обвиненных в национализме (скажем прямо — обвинения были совершенно справедливы).
При нем книга И. Дзюбы «Интернационализм или русификация?» была размножена небольшим тиражом и роздана крупным партийным функционерам, типа секретарей обкомов. Тогда же вышли в официальной печати рассказы, позже признанные «вредными» и «националистическими»: «Тени забытых предков» Сергея Параджанова, «Ночь накануне Ивана Купалы» Ильенко. Все это, конечно, только интеллигентская болтовня на границе разрешенного и запрещенного, никакой реальной угрозы советскому строю книги не содержали, но важно — Шелест это поддерживал… И пострадал: 19 мая 1972 года Шелест был снят с должности, переведен в Москву, председателем Совмина СССР. Вроде бы чуть не повышение? Но в апреле 1973-го он написал заявление об освобождении от работы в связи с уходом на пенсию.
Несменяемость кадров не коснулась Шелеста: он был выведен из Политбюро ЦК КПСС и ЦК КПСС и доживал как персональный пенсионер союзного значения. При том, что оставался вполне работоспособен.
Кстати, на Украину ему ездить запрещалось! П. Е. Шелест приветствовал провозглашение независимости Украины в 1991 году, но приехать не мог. Впервые смог приехать в Киев в 1993 году, много выступал, его приветствовали овациями…
Националистические идеи становились все более популярны, и не только в кругах номенклатуры. Не случайно многие члены ЦК прикармливали писателей-деревенщиков, а во многих республиках при крушении СССР пришли к власти именно местные националисты. В Грузии — писатель-деревенщик Гамсахурдиа, в Эстонии — тоже свой писатель-деревенщик Лутс. Это примерно то же самое, как если бы в России президентом в 1991 году стал Астафьев, а премьер-министром — Распутин.
Либералы хотели сломать административно-хозяйственную систему… Хотя, чем ее заменить, представляли себе очень слабо. Непоследовательные они были необычайно. Многие были фактически никакими не либералами, а троцкистами, бухаринцами или социал-демократами, и хотели не создания либеральной системы «как на Западе», а некоторой либерализации уже существующей системы… Причем мнения о том, как именно и в какой степени ее надо либерализовать, у них тоже были очень разные.
Эти «партии в партии» долгое время, все «годы застоя», существовали разве что в кружках, на сборищах лично знакомых людей, единомышленников.
У меня очень мало веры в современные разговоры о том, что такой-то с самого начала ненавидел советскую власть и только мечтал изменить советский политический строй. Такие истории рассказывал о самом себе член ЦК Александр Николаевич Яковлев: «Давным-давно, более 40 лет назад, я понял, что марксизм-ленинизм — это не наука, а публицистика — людоедская и самоедская. Поскольку я жил и работал в высших «орбитах» режима, в том числе и на самой высшей — в Политбюро ЦК КПСС при Горбачеве, — я хорошо представлял, что все эти теории и планы — бред, а главное, на чем держался режим, — это номенклатурный аппарат, кадры, люди, деятели. Деятели были разные: толковые, глупые, просто дураки. Но все были циники. Все до одного, и я — в том числе. Прилюдно молились лжекумирам, ритуал был святостью, истинные убеждения держали при себе.
После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды «идей» позднего Ленина. <…..> Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» — по революционаризму вообще. <…..>
Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма. <…..> Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика — механизмы тоталитаризма против системы тоталитаризма — сработала»[3].
Если честно, я в эти откровения не верю. Скорее всего, Яковлев хотел бы обладать этими качествами сверххитрости и сверхподлости, хотел бы стать одним из погубителей СССР. Но был ли? Очень сомнительно. Скорее всего, Яковлев задним числом приписал себе и своим единомышленникам невероятную хитрость и предусмотрительность, прозорливость и подлость.
Впрочем, даже «либералы» оставались очень советскими людьми. В числе прочего они истово верили в прогресс.
Даже страшненькие рассказы Яковлева, попытки изобразить себя еще хуже, чем он есть, отражают эту веру. Ведь как получается? СССР уклонился куда-то не туда, надо его вернуть на светлый торный путь с боковых тропинок, на главную дорогу (как сейчас говорят, «мейнстрим») человечества.
Как деревенщики пришли к власти в некоторых республиках, так некоторые московские либералы стали «при власти» после переворота 1991 года. Но еще раз подчеркну — это были очень советские люди, которые очень по-разному понимали коммунистическую идею, но с самой идеей или вообще не спорили, или хотели заменить ее другой сверхидеей.
Красные коммунисты
Вокруг многих членов ЦК группировались то писатели-деревенщики, то истеричные «разоблачители Сталина», то местные националисты… прекрасный показатель того, что номенклатура и интеллигенция далеко не во всем противостояли друг другу. Дети идеологического общества, они и объединялись по главному критерию — по разделяемым идеям.
И сами по себе «красные коммунисты», ездящие в красных трамваях, рвущие в очередях друг у друга красную колбасу, тоже разбивались на клубы по интересам, в том числе по политическим интересам.
В годы правления Брежнева важнейшей цементирующей идеей стали споры вокруг личности Сталина и оценки всего его правления.
Для либералов и всех «передовых» людей Сталин был мерзким чудовищем. Для очень многих других — великим человеком, чьи замечательные дела оболганы политическими пигмеями. Отношение к Сталину во многих кругах становилось лакмусовой бумажкой: «свой» или «не свой».
Интеллигентский обер-зубоскал, певец и бард Юлий Ким пел забавные такие песенки про смешного и глупого Брежнева, который хочет подражать отвратительному кровавому Сталину. Песенки пелись для кухонного употребления в компаниях «своих». Стать открытым «диссидентом» Ким боялся. Потом, в «перестройку», «протесты интеллигенции» выплеснулись на страницы прессы, на радио и телевидение, но песенки Кима уже никому не были интересны.
Споры о Сталине и его наследии (и в ЦК, и на кухнях) стали ярким явлением всех 1980-х годов.
Советские люди всегда разбредались в группы и группочки «по интересам»… чем дальше, тем разбредались активнее. Темами споров становились и экономика, и отношение к Западу и теории Льва Гумилева, и паранормальные явления… Считалось глубоко интеллигентным признавать, что «что-то есть» и что теория Гумилева — не марксистская. Сплотившись на сей могучей идейной базе, советские люди удовлетворенно напивались на кухне, на даче или в туристическом походе под бренчание скверной гитары. И все были счастливы, все жили ценной до полного одурения общественной жизнью.
Глупо представлять это сообщество подсоветских людей второго-четвертого поколений и врагами советской власти, и убежденными коммунистами. 99 % не были ни теми, ни другими. Люди осмысливали себя и жизнь в навязанных им идеологических формулах — других-то ни у кого не было. Деревенский дед, доивший корову, тем самым «выполнял продовольственную программу». Крепкий дядя, доставлявший в милицию хулигана, «сотрудничал с органами». Даже молодая женщина, родившая второго или третьего ребенка, «давала стране новых работников». Советский человек поневоле мыслил идеологическими штампами, но это не делало его ни марксистом, ни коммунистом.
