Читаем без скачивания Долгая дорога. Повесть - Александр Шкурин

На первом допросе этот следователь ничего не обещал К., он сухо задавал вопросы и записывал ответы на них. В конце допроса попросил прочесть его показания и расписаться под ними. По вопросам следователя К. понял, что тот хорошо знает о его похождениях и вытрясет из него все, до последней мелочи, как бы К. не хитрил и не пытался переложить на других свои, как он про себя называл, «мелкие шалости». К. понял, что ему будет сложно противостоять этому следователю.

Утром К. дернули на второй допрос. Постовой привел его в следственную комнату. К. привычно сел табуретку, следователь привычно достал из коричневого портфеля папку из серого рыхлого картона с наклеенным на обложке белым прямоугольником, на котором крупным шрифтом было написано «Уголовное дело по обвинению…», эту папку следователь аккуратно положил на стол, достал из портфеля шариковые ручки, чистые листы бумаги и сел на табуретку возле стола.

Начался новый допрос. Следователь был въедливым, он спрашивал о таких мелочах, о которых К. забыл или же с удовольствием бы постарался бы не вспомнить. Теперь его «шалости» следователь оценивал со стороны уголовного кодекса, но К., у которого это была уже вторая «ходка», знал, что одно, что два, или все его похождения (точное количество их он не помнил, не считал), тянут на одну статью и больше указанного в ней срока он не получит. С одной стороны это радовало его душу, но К. не собирался сам обо всем рассказывать следователю, благодарю покорно, найдите другого глупца, он не из их категории, однако тяжелые ночи на нарах измучили его мозг, постепенно лишая возможности сопротивляться.

Бесконечные часы, которые К. был вынужден проводить на нарах с вонючими скотами, окружающими его в камере, неожиданно пробудили в нем огромную жажду по хорошей беседе с умным человеком. До ареста в этом не было нужды, жизнь была плотно наполнена ночными эскападами, легкими деньгами от них, которые также легко тратились на модные тряпки, дискотеки, выпивки и девочек. Среди этих девочек почему-то больше других запомнилась одна пэтеушница, как ее там фамилия, – э-э-э, кажется Щапова, нет, Шагина, вспомнил, – Верещагина! С ней было хорошо и легко, и от воспоминания о ней вдруг повеяло чем-то приятным и теплым, почти родным.

Сейчас, когда все резко изменилось, непривычно тяжелые думы стали одолевать К., но никто из допрашивавших его не спешил пролить на него живительный дождь умных бесед. Все допросы были конкретно-предметными: где был такого-то числа, с какой машины снял и сколько колес, кому продал, цену, можешь их описать-показать, кто был с тобою, как распределялись роли между соучастниками.

Больше его ни о чем другом не спрашивали, и, едва он заканчивал в очередной раз рассказывать, как о нем тут же забывали, как о ненужной вещи, и сразу отправляли в камеру.

К. стал чувствовать, что он достиг той грани, после которой, еще чуть-чуть, и у него начнется истерика.

Когда же этот следователь неожиданно попросил его вспомнить о прошлом, К. насторожился, его просветили в камере, что откровенность со следователем ему ни к чему, следователь заработает себе очередную звездочку на погоны, а он, соответственно, или лишнюю статью, или лишний год отсидки. Настороженность так явно читалась на лице К., что следователь просто сказал, что хочет помочь ему. К. вспомнились данайцы, дары приносящие, он замкнулся в себе и только тоскливо произнес: «помочь мне?».

Следователь кивнул головой. К. горько усмехнулся: «разве можно помочь здесь?» и театрально-фальшивым жестом раскинул руки в стороны, словно призывая голые серые стены, видевших многих, хороших и плохих, в свидетели.

– Вам нужна только свобода, – то ли утверждая, то ли предполагая, сказал следователь.

К. судорожно кивнул головой и провел кончиком языка по внезапно пересохшим губам. Слово-то, какое, свобода! Как солнечный зайчик, – греет и не поймать его.

– Сразу говорю, свободу не обещаю, – огорошил К. следователь. – Для вас быть здесь – это благо.

– Что это за благо, – вскинулся К.

– Катарсис3, – произнес следователь смутно знакомое слово, К. попытался вспомнить его значение, но измученный мозг не хотел ему помочь, значение слова ускользало от него, и К. обидчиво сказал:

– Неужели я должен гнить в этом дерьме?

– Что же прикажете делать с вами, чтобы вы не принялись за старое?

– Поверить мне, поверить!

– Один раз уже поверили.

– Один раз не считается, поверьте еще раз!

– Что же надо будет делать?

– Перевоспитывать, – буркнул К.

– Как?

– Это ваша забота.

– Другого рецепта не придумали, надо просто не нарушать закон.

– Так пела моя бабушка, – с издевкой подхватил К., – и померла как нищая церковная крыса. Даже в гроб не в чем было положить. Другие не попадаются, живут, жиреют и хвастаются, как умеют ловчить, плюют на ваш закон и не попадаются.

– Другие не попадаются, а ты – попался, – задумчиво возразил следователь, и сразу же задал вроде бы наивный вопрос:

– Разве лучше украсть несколько тысяч и провести долгие годы в колонии?

– Тогда что есть у вас? – вроде бы наивно удивился К.

Следователь помолчал и ответил:

– Свобода и работа.

– Что же это за свобода и работа, если я поневоле, а вы по воле, сидим здесь вдвоем и дышим этой гадостью? Чем ваша свобода лучше моей несвободы?

Хорошо он поддел меня, подумал следователь, ему не откажешь в проницательности. Слова о долге будут явно звучать фальшиво и неискренне. Следователь решил сделать вид, что не понял сути вопроса К., иначе этот разговор мог завести слишком далеко. Придется признать, что следственная работа была не столь романтична, как ее изображали в книгах и в фильмах, когда следователь с усталыми, но добрыми глазами изобличает хитроумного преступника. На поверку следственная работа оказалась полной грязи, и иногда, когда он выдыхался, хотелось самому себе, как на духу, как на исповеди, признаться, что он по своей воле обрек себя на эту тяжелую работу.

Иногда он ставил себя в тупик простым вопросом: кто же больше свободен, – тот, кто сидит напротив него, – так для сидельца это всего лишь краткий и не самый удачный эпизод в ярком калейдоскопе его жизни. Он же цепями образования, однажды избранной специальности, деньгами за нее сам приковал себя к этому столу, и осужден навечно копаться в чужой грязи. Эта грязь засосала его, как питанские болота, и если он сумеет выбраться из них, никогда не сможет отмыть ноги от этой грязи.

Подчас следователь мечтал плюнуть и уйти, прекратить копаться в чужих судьбах, но ничего другого делать он не умел, и поэтому, проклиная все на свете, продолжал, как упрямый вол, тянуть это ярмо, утешая себя тем, что кто-то должен делать эту работу.

Лучше спрятаться, как улитка в раковину, не стоит перед К. выставлять напоказ свои сомнения. Он, черт возьми, слуга закона и защищает честных людей от преступников (только от частого употребления этих словосочетаний рот наполняла липкая слюна, которую было вовек не сплюнуть, так от них почему-то стало отдавать неискренней казенщиной), а К. – просто очередной преступник, в нескончаемой череде дел, которое он расследует. Папки с уголовными делами так заполнили его сейф, что едва он открывал дверцу сейфа, как папки чуть ли не снежной лавиной накрывали следователя.

Поэтому следователь осторожненько, чтобы не последовало других каверзных вопросов, ответил следующим образом:

– У меня душа свободна, а ваша блуждает в потемках и не видит выхода.

– Где же этот выход? – почти выкрикнул К.

– У каждого свой, но есть общий, – не нарушать закон, (черт, опять унылая казенщина, прописные истины, подумал следователь, но других слов он не нашел).

– Закон, закон, – после вспышки вяло пробормотал К. – Я хочу жить полно, а не прозябать на жалкие гроши.

– Тогда придется лучшую часть жизни провести за решеткой, заработать кучу болезней, стать немощным и тихо помереть где-то в канаве.

К. деланно рассмеялся:

– Конец у нас с вами будет один, так лучше провести жизнь с блеском, а не сидеть за этим унылым столом.

– Поживем, – увидим, – спокойно ответил следователь. – Мы слишком далеко отклонились от темы нашей беседы. Давайте поговорим о Вашем прошлом.

– Неужели оно Вам интересно, – искренне удивился К.

Следователь кивнул головой.

К. помолчал, а потом тихо пробормотал.

– Тогда слушайте.

III

У светофора Верещагина остановилась в задумчивости: куда пойти? По магазинам – она там была вчера, в кино – афишу нового фильма еще не вывесили, а старый фильм она уже видела, ее мальчик куда-то бесследно исчез, а без него было скучно, остались подруги, но дома ли они. О, вспомнила, можно пойти к Ленке, она сегодня дома. Она хвасталась, что купила пластинку добрых молодцев4 с золотым рассветом5. Сейчас самая модная песенка!