днем. Через несколько лет я тоже поднялся туда наверх: это был сон, и я его записал. Здесь мне захотелось повторить мою запись, чтобы почтить память великого исследователя сновидений нашего постдалдианского времени.
С тех пор прошло много времени. Я словно возвратился после долгого пребывания на чужбине, на улице меня никто не узнавал, и я тоже не узнавал никого. Раннее время после полудня, но солнце было скрыто. У западного фасада Парфенона взволнованная толпа. Все смотрели на центральные колонны и шумели. Я обратился с вопросом к бурно жестикулировавшему рядом со мной человеку.
«Ну, и чудило же ты… Откуда ты свалился? Ты что, ничего не знаешь?»
Я смотрел на него в полной растерянности.
«Аукцион! …. Если выиграет американская зубная паста, наш бюджет спасен на целые десятилетия».
Я пристально вгляделся в указанном им направлении. Между двумя центральными колоннами стоял покрытый зеленым сукном столик, за которым сидел гладко выбритый человек в очках. На нем был черный костюм, а в руке – молоток из слоновой кости, который он держал с видом хирурга.
«Что еще за аукцион?», спросил я с глупым видом.
«Ты где живешь? Да здесь светопреставление!… Наше правительство гениальное! Отдает эти камни. К чему они нам?»
В этот момент господин в черном ударил молотком. «Продано!», крикнул кто-то. «Продано! Продано!», отозвалась криками толпа.
«Американцы выиграли!», крикнул мой сосед неистово, словно наблюдавший за матчем футбольный болельщик.
Я задыхался от волнения.
«Что же теперь сделают?», сумел я выговорить.
«Они гениальные!», ответил мой сосед. «Вытешут колонны в форме тюбиков для зубной пасты».
Я почувствовал, как толпа у меня за спиной растворилась, и я остался совершенно один. Тогда я увидел Парфенон совсем голым – без фронтона, без метоп, с обтесанными блестящими колоннами в форме исполинских тюбиков для зубной пасты. Кошмар сбросил меня с кровати, поскольку я громко кричал. Было пять часов утра.
Проанализировать этот сон я не в состоянии. Только одно замечание по поводу моего поведения во сне: много раз случалось мне видеть сны с кристальной ясностью. Если они кошмарны, кошмар функционирует в глубине и под конец вырывается наружу.
6.
Я сказал, что проанализировать рассказанный выше сон не могу, но для меня он весьма поучителен. Я имею в виду «поучителен» согласно моему собственному снотолкованию, если признавать таковое вообще. Мне кажется, что признавать его нужно. То есть, что после нашего продолжительного сосуществования с миром сновидений у нас должен неосознанно развиться некий инстинкт, который должен прочувствовать, каков род сна, увиденного нами в час минувшего рассвета: этот инстинкт должен уметь, так сказать, почувствовать прикосновение сна. Когда-то, после трудного периода в моей жизни я проснулся с восклицанием: «Наконец, я в мире Шекспира!» Я прекрасно помню этот сон и описываю его в другом месте[4]. Оставляю его в стороне. Однако облегчения, которое я почувствовал тогда и которое сопутствовало мне на протяжении многих лет, не сможет ни усилить, ни испортить (я знаю это прекрасно) никакое снотолкование. Таким образом я знаю, что мой сон об Акрополе был поучительным предупреждением. Такова наша жизнь: остров среди сна «rounded with a sleep».
К той же категории поучительного сновидения, хотя и поверхностного (как использовал бы я это слово, если бы признался когда-нибудь, что придумал когда-то во время сна тристишие или перевел строфу) я отнес бы и следующее сновидение. Я увидел его в Лондоне. Рассказываю его по памяти.
Должно быть, это произошло в 1961 году. Накануне вечером, до того, как лечь спать, я устал, пытаясь найти решение для преодоления некоторых трудностей в греческом выражении стихотворения Йейтса под названием «Плавание в Византию»[5]. Расстроившись из-за тщетных попы ток, я сомкнул глаза поздно. И тогда к изголовью моему пришло следующее сновидение.
В комнате с тусклым освещением кто-то со строгим выражением лица сидел напротив меня в толстом и истершемся кожаном кресле, какие обычно встречаются в лондонских клубах. Разговаривали мы по-свойски, но я слушал его с большим уважением. Я жаловался, что наш язык упрямо труден и не способен выразить всех оттенков английских слов, прежде всего тех, которые мне были нужны. Говорили мы по-английски, хотя слова мои мой внутренний слух воспринимал по-гречески. Мой собеседник слушал внимательно, я затем ответил: «Be careful» (очень хорошо помню это слово). «Если бы греческий язык был в состоянии отобразить все оттенки английского, это был бы уже не греческий, а английский». Это мудрое замечание очень четко сохранилось у меня в уме, когда я проснулся утром. Возможно, это было олицетворение какого-то вывода, к которому я пришел прежде, чем меня одолел сон; возможно, мой собеседник был частью меня самого. Не знаю. Однако я часто думал об этом совете, и он часто помогал мне.
7.
ЛИЧНЫЙ POST SCRIPTUM
С Афродитой Анадиоменой, о которой я говорил, в нашем снотолковании соседствует Протей, «демон», который всегда умеет возбудить меня, особенно с того времени, как меня утешило его царство в минувшую войну в Александрии.
Странно, но неосознанно, даже не подумав о Далдиане, мне случилось упомянуть его, не называя по имени, когда я писал в Южной Африке о Кавафисе: это была еще одна коварная уловка царя Фароса. (1–330) «Если тебе присниться Протей, это означает обманы и разочарования», гласит один древний снотолкователь», писал я тогда. Это упоминание я взял из одолженной книги, кажется, о Филострате. С собой у меня не было тогда почти ничего, и я пользовался при работе всем, что только попадалось в Городской Библиотеке Йоханнесбурга. Теперь я могу сравнить это с оригиналом (173, 26):
«Протей, Главк, Форкий и окружающие их божества означают хитрости и обманы, потому что они легко меняют свой вид; к добру они только для гадателей».
Это напомнило мне мое душевное состояние в те годы, которое не прекратилось до сих пор, оказав на меня существенное воздействие. Действительно, по снотолковательным комментариям, с которыми случилось мне познакомиться, либо к Артемидору Далдианскому, либо к Сигизмунду Венскому, либо к другим, я чувствую, что самое глубокомысленное слово сказал эфесянин (да простят мне, что я упоминаю его непрестанно), который стал для меня помощью и, что бы там ни говорили, просвещением. Я впервые прочел о нем у Марка Аврелия: «Все мы служим единому назначению, одни сознательно и последовательно, другие – не сознавая. Вроде того, как Гераклит называет и спящих работниками и сотрудниками мировых событий» (VI, 42). Эти слова были у меня в уме постоянно – и во
