Кабачок Франсуа Вийона
Здесь грызла кости маета метафортакая, что, упав на столик,официант, рванув рубаху, плакал,как алкоголик.
Здесь сиживали Лермонтов и Блок,и стриженые женщины Бодлераим пели и плевали в потолоки в биосферу.
Здесь, не поймав мыша, плясал чердак,и стены падали, и неуклюжесть Бахабыла сильней, чем тёмный кавардакБетховенского страха.
Здесь правил африканский тамада,имея скулы древней пирамиды.И если кто-то суесловил, дабыл битым.
Здесь чувства и огромные глазарасписывали Босх и Врубель,и опускалась чёрная звездасобаке в руку.
Здесь было место для убогих всех;весна цвела, гниение отбросив,и жрал стихи в камине красный смех,обезголосев.
***
Василю Стусу
Поколенью заплёванных улиц, стандартных домовпосвящаю победный свой хрип над судьбою; отрыжкувсех великих затей громадья и могил без гробоввозвращаю, как фраер фартовый, наличкойтой великой державе закрытых решётками глаз,наши спины ласкавшей когтистою лапой самицы,забывавшей про имя, крестившею цифрою нас,где друг дружке аукнуть, и было в лесу заблудиться;отрывая от локтя помятое дверью крыло,прижимая к губам, как бомжара с горилкой посуду,где метались солёные зубы меж выбитых слов,сохраняя в последнем сознанье «я всё-таки буду»,я, рождённый садовником быть, белых розвоспеватель, выхаркивал строчки о мрази;в новый век созидателей новых фантазийстарый город каштанов меня, разыскав, перенёс.
***И день не заберёт, не даст,и ночи не дано её измерить,создать такое можно только раз,не зная самому, что с этим делать.
***От жажды умирали над ручьёмтянули нескончаемую требу,кривили губы чёрные: «За що?»и не было руки делить семь хлебов.
***Боже мой, я скажу, когда мне надоестподниматься по грязным ступенькам подъезда,долго звякать ключом, в дверь ввалившись, засесть,не раздевшись, в берлоге, в окопе, в насесте.
Я скажу, когда горькою станет вода,кислым хлеб, когда муха за рамойстанет белой, а с неба ночная звезда,отгорев, упадёт на траву за оградой.
Я шепну, когда длинная тень по угламперестанет метаться и станет короче,разговор, как ни кинь, начинается там,где кончается слово и ставится точка.
Я откроюсь, что славил пустые углы,петлю куртки, а не обитателя оной,улыбался простою оттяжкой скулы,ждал не писем, скорее, шагов почтальона.
Но я был приобщён и к иной красотев те минуты, когда и не думал об этом.Что скрывать мне в твоей неземной пустоте,когда стану невидимым в этой?
***Шесть снопов собрал, вяжу седьмой,никому не нужный, будет мой.
Продолжая наблюдения
Осень – изношенная одежда лета,каждый второй в государстве лишний,и спутник необходим планете,как фига пустому карману нищего.Фаллос – древко знамени животворящей глины,то, что случится с нами, – результат бессилиявремени перед пространством;по-настоящему страшно —остающимся в этом мире.И потому как жизнь – играи смерть, как следствие азарта,сегодня – это вчера,переигравшее завтра.
***Не сбежать лопаткам, проколов матрац,и в подушку надышишь прадавнее ууу,ночью пряди растут быстрее, чем глазсостригает их золотую копну.Эта кость жива; повторяешь еёвсю в подробностях, сколько можешь мочь,и сквозь тёмные обмороки хрипишь: «Моё!»,о ребро крича как в шестую ночь.
***Темы немы,стихи, как с женщины покрывало, —преодоление материала.
Поль Верлен. Светлая грусть
Поль Верлен, старик бессильный,грусть без боли, где твой дом?Словно ангел чистит крыльязолотые под дождём.
Поль Верлен, старик бессильный,дождик льётся, ветер злой.Словно ангел чистит крыльямежду небом и землёй.
Хайку
*Есть ли мне место? —сон-трава, ковыль, мята.Сук над головой.*Лист выбросилаузкая рука веткив стакане с водой.*Кто-то вышел измоей светлой комнаты,сумерки в окне.*Он, она, оно,они – все должны бытьродственниками.*У этого су-щества есть два яблока,это женщина.*Сон, бред, боль – рощав преждевременных родах,ночью будет снег.*Полоска реки.Стая чёрных птиц в небе.Умерло время.
***Домой вернулся Одиссей,на век состарилась Европа,и до нуля число гостейуже остригла Пенелопа,
в себе замкнулась. И каминрассыпался. Прошла эпоха,не колыхнув рядно гардин.Вино допил, собака сдохла.
Зачем куда-то уезжать?Вернёшься, всё забудешь снована той странице, где молчатьнад тройкой букв, держащей слово.
***Я видел души в профиле лицачиновника, поэта, подлеца,тень закрывала веки им, однакоя не заметил в них ни тени страха,и независимо, какими были уши,ничем не различались души.Вздымался несгибающийся перст,потела в жмене суетная сдача,вослед нам скручивалась фига на удачу,не изменялись души, как окрестне изменялись контуры ландшафта,всё так же уголь выдавала шахта,где часто падал снег, валили лес,кидали лохов ловкие кидалы,святили пятый угол мусора,играли Моцарта. Да так, что и телаим аплодировали в вечно тёмной зале.
***Друг на друга больше не плююти на зло не машут кулаками,не желают; и спокойно мрут,словно мухи за осенней рамой.
Меч не вынут, яда не нальют,пулей не шугнут ворон за речкой.Произносят пакостные речи,скучно пишут, в одиночку пьют.
Стансы
Стоит сто лет село, течёт река,за время опустевшая на треть.Жизнь эта потому и коротка,что каждое мгновенье слышишь смерть.
Как зеркало, высокий окоём,как виселица, за селом качели.Так медленно и тихо мы живём,что сыновья отцов забыть успели.
***Говорю, что беспомощный,говорит, что бессовестный.Так и живём с Божьей помощью.
***Позёр от искусства, он дважды кликуху менял,и дамы в провинции щепы домой уносилиот сцены, на коей Вася шампанским писалпоследнее псевдо своё: Крылатый Василий.Сейчас мы сидим за столом в вечернем кафе,в какой-то Италии, очень похожей на птицу,Василий устал, постарел, пьёт остывший кофеи долго жуёт иностранную сладкую пиццу.Одной стороны, как-никак, родные, считай,мы долго молчим между первой «за нас» и прощальной,нам снится отечества дым и солнечный край,где всё изменили давно и нам не сказали.
Улица
…Ему постоянно хочется
падать – вверх.
Фр. Ницше
***И день монотонен, и голос пропал от вина,и звук потерял через годы простуженный колокол,и тает по телу похмелья тепло, и винавыходит на улицу в тапочках старых и голая.
Она не кричит и не бьёт себя в грудь кулакоми только глядит, игнорируя ваши вопросы.Всё дело за светлым, сыпучим как звёзды, песком.И падает свет, как последний глагол дикоросса.
***От Валерия до Иосифадве войны да стихов россыпи.
В новом веке, после Иосифа,все поэзии несерьёзные.
Что поэзия? В зеркале трещины,красоту растерявшие, в сущности.
Плохо пишут красивые женщины,некрасивые пишут глупости.
Всё пройдёт (Соломон, Бруно…),что нам вытереть, если не плюнут?
***Говорил: не шуми, не дыши, притаись,притворись, что не знаешь ничем, ни землёю, ни деревом;не услышала, не поняла, и дворовая кистьобдирала по-чёрному небо, дороги по-белому.
Как лицом перед краем, листом стервеней на ветру,дуй на слабые, тонкие, нежные, славные пальцы.Научиться, как в бубен, башкой ударять в пустоту,уходить одному в темноту и её не бояться.
Продолжая наблюдения
Мясник тем и отличается от врача,что не оставляет в теле меч, а
дождь гораздо шустрее снега, верно,так как последний родитель первого.
А может как раз всё наоборот,хотя какая разница, что попадает за шиворот.
После дождя – лужи, после снега – лыжня,после жаркой любви – малышня.
В словаре слова, у грекачебуреки и лодка через реку.
У кавказца кинжал, жена и сакля,у немца война, футбол и пиво.
У запорожца оселедец и сало,у русского ни хрена, но всё равно красиво.
У прозы зубная боль, у стиха рифма,можно допрыгать до самого Рима.
***Я шёл по улице, там синтаксис упалдо подошвы, как в дни войны УПА,стиха, и языки пылилина в лужах расцветающие лилии.Поскольку день по курсу равен ночибыл, был сентября конец, и строчки,как листья, без стыда горелии шелестели, как бельё в постели.На рифму вся осмысленность легла,убогой, ей невыносимо былонести за слогом уличную силу,ломая два серебряных крыла.
***Врут, как и прежде, Басё,блудят и гадят,но поднимай чернозёмтуши в тетради.
Псы в ту эпоху ли,суки ль в эпоху Сталина,как далеко ушлитвои сандалии?
Ни хайку, ни танкахрам не разрушат,время нальёт в стаканычай ли, саке, и слушаем:
из твоего далекас бамбука на ивы веткупереливаются три стиха,привет нам.
***На покатых скамейках пустынного ожидания,под нависшей над вами электросетью;у ж/д платформы запах метанаи запах мазута в ж/д буфете.
Даже запах прощанья не перебьёт запаха пыли,запах грусти вокзальной – запах металла.Мы когда-то прощались, значит быливместе, потом растаяли
в дыре времени, в глазах пространства.
Конец ознакомительного фрагмента.
