К нам пробрался красный, как перец, наш Родольфо. Рубашка его прилипла к крепкому телу.
— Руссо, советико, рот фронт! — крикнул он.
— Давай на выход, ребята, — сказал он, — надо засветло приехать в Мар-дель-Плата, иначе — горим, как шведы под Полтавой.
Мы выбрались на крыльцо мэрии, зажмурились и заткнули пальцами уши, потому что нас встретили кинжальные солнечные лучи и неистовый рев кастельцев, затопивших площадь.
Я часто думал потом, почему наш довольно скромный фестиваль вызывал у аргентинцев такой бурный, можно сказать — гомерический восторг, ведь на нем не было ни одной из звезд мировой величины, за исключением Марии Шелл, прилетевшей на три дня. На нем не было ни Софи Лорен, ни Бриджит Бардо, ни Антониони, и тем не менее мы почти не могли спать в своем отеле в Мар-дель-Плата: всю ночь ревела под окнами толпа, заглушая шум прибоя и клаксоны машин. Самый простой ответ — латиноамериканский темперамент, но, может быть, дело и посложнее: может быть, в этом восторге сказывалась любовь к прародительнице — Европе. Ведь все эти люди — выходцы из Европы, и все они помнят о ней, хоть и живут уже несколько поколений в этом удаленном углу земли, и вот к ним приехали люди из большого мира, из матушки Европы, и вот этим людям за это — любовь, благодарность и привет. Ну, разумеется, важно еще и то, что люди из кино, слуги волшебного фонаря, сказочники двадцатого века.
8. Мар-дель-Плата
Небо на западе уже начало зеленеть, когда перед нами открылся лукаво-играющий океан и мы услышали первый удар мощной волны по бесконечному белому пляжу.
Я воображал, что Мар-дель-Плата небольшой курортный городок, вроде нашей Гагры или Хосты, ну, в крайнем случае Ялты, и был весьма удивлен, когда над горизонтом стали вырастать разноцветные небоскребы. Небоскребы были небольшие, этажей по пятнадцать — двадцать, лишь отель «Космос» имел сорок этажей, но все равно зрелище было внушительное и очень яркое, очень открыточное, почти нереальное, декоративное.
Не успели мы опомниться, как выехали в улицы, запруженные полуодетой толпой. Большинство людей были в купальных костюмах, прямо с пляжей, загорелые, с вытаращенными глазами, неистовые. Они колотили по крышам машин, влезали в окна, кричали:
— Какая страна? Советский Союз? Ура, руссо! Артисто руссо! Ура!
Разумеется, так кричали всем, не только нам, восторг — всем без исключения.
Сейчас я не могу вспомнить ни одного человека из этой толпы, за исключением рыжей, невероятно толстой дамы в зеленом купальнике, которая стояла на угловом барьере и делала ножищами канканные движения, а глазищами выражала страсть.
Только лишь возле отеля «Эрмитаж» полиции удалось очистить маленький четырехугольник асфальта, оцепить его проволокой. Полицейские крутили дубинками, рычали на напиравших курортников. Шевролеты каравана медлительной змеей подползали к «Эрмитажу». Вот стали выходить артисты. Взрыв потряс небо, когда, волоча длинные руки, к стеклянным дверям прошел Чак Паланс. Оказывается, этот парень невероятно популярен среди жителей Нового Света как герой бесчисленных «вестернов». Взрыв еще большей силы раздался, когда продефилировала сияющая танцующая бомбочка — Амбар Ла-Фокс. Каждый шофер Аргентины носит в кармане фотографию Амбар в костюме «топлесс». И так пошло — взрыв за взрывом.
Вася сделал снимок толпы, напирающей на проволоку, и вот сейчас я смотрю на него. Впереди толстая девочка с авторучкой и альбомом для автографов, рядом мальчик в трусах, очень мускулистый, прямо маленький культурист, парень в полосатой рубашке держит за плечи девушку в купальнике, девушка и сама вроде «эстреллы», то есть звезды, а позади пожилые матроны и усачи, и лица у всех этих людей такие, как будто смотрят они на оживших духов.
Вот, наконец, мы входим в свой номер на пятом этаже «Эрмитаж». Прямо под окнами площадь, забитая людьми и машинами, дальше пляж, просвечивающий белым песком сквозь полосатые тенты, дальше ровная пенная линия прибоя, дальше ровно идущие волны. В волнах раскачиваются огромные бутылки «мартини», «чинцано» и «кока-кола», они укреплены на противоакульих заграждениях. В небе висят рекламные колбасы и шары.
— Вася, где это мы с тобой? — спрашиваю у Ливанова.
— Это что, все существует в действительности? — интересуется Ливанов.
— Ну-ка, отцы, хватит болтать, в темпе бриться и наряжаться, — командует Альберт Бурлак. — Через час гала-парад, старикашечки.
Черт бы побрал эти гала-парады! Сейчас бы на пляж, посидеть бы возле прибоя, а потом выпить бы пива и погулять по этому странному городу. Я отказываюсь, примите мой отказ. Никто отказа не принял.
9. Коровы
Компания Сиракузерса сильно задержалась в Кастелли и теперь мчалась в Мар-дель-Плата в полной уже темноте. В машине было очень душно, эр кондишн сломался, не в силах перерабатывать винные пары. Друзья клевали носом, а старлетки дурными голосами пели жалостную песню о погибшей молодости. Навстречу тянулись могучие треллеры со скотом. Коровы, узнавая своего хозяина, возбужденно мычали. Может быть, каждой из них на зеленых пастбищах детства, юности и зрелости снился иногда страшный сон — летящий в сиянье фар красный «рамблер» и пунцово-багровый человек за рулем.
Сиракузерс дремал, навалившись на руль, сквозь сон сигналил своему богатству. Вдруг он встрепенулся, выпрямился, хрюкнул пару раз, прочищая гортань, и заявил:
— Я самый богатый. Я такой богатый, что просто ужас. Вы даже не представляете, девки, какой я богатый. Я могу каждой из вас поставить золотой памятник величиной с Эмпайр Стейт Билдинг. Я богатей первого сорта!
— А я самый умный, — сказал Бомбардини. — Я умный, как все газеты и журналы мира, вместе взятые, Я самый умный критик-эрудит, и вдобавок я еще философ. У меня мозг как земной шар!
— А я самый сильный, — сказал генерал. — У меня тяга как у космической ракеты. Я сильный, как крейсер или как танковый полк. Я силач высшего порядка!
— А я самая красивая! — закричала первая старлетка. — Я Клеопатра, Нефертити и Амбар Ла-Фокс вместе взятые. Я чемпионша красоты!
— Нет, я! — завизжала вторая старлетка.
— Нет, я! — зарыдала третья.
— А я вас всех куплю! — захохотал Сиракузерс. — Забыли, что ли, где живете? В мире, где все продается и покупается. Я ваш ум куплю, и вашу силу, и красоту, конечно, приберу к рукам, а вам всем поставлю золотые памятники. Во!
— Кукиш! Не купишь! — рявкнул генерал.
Началась какая-то странная ссора. Все стали колотить друг друга, вцепляться, пока не сплелись в одно огромное целое. Через минуту лимузин врезался в фургон со скотом.
Ударом «рамблер» выкинуло в пампу, а фургон завалился в кювет. Коровы мигом разнесли фургон и, выставив рога, помчались к красному лимузину. Сиракузерс, выскочивший из машины, тут же налетел на рог, булькнул и опал. Жилистый парнюга водитель криками и пинками отогнал стадо и подбежал к лежащему Сиракузерсу, вокруг которого в скорбном молчании уже стояли ни капельки не пострадавшие пассажиры «рамблера».
— Все в порядке, — вдруг весело сказал Сиракузерс, — капиталисты не сдаются. У меня всегда — на всякий пожарный — пластырь с клапаном при себе.
Он вынул пластырь и мгновенно залепил отверстие в пузе. Клапан забулькал и захрипел, отводя газы.
— Это даже полезно иногда, — сказал Сиракузерс, вставая. — Хороший удар рогом в живот иной раз не помешает.
— А вы кто такой будете? — зажимая нос, спросил водитель.
— Я ваш босс, знаменитый Сиракузерс.
— Тогда поделом вам; опять зарплату урезали, — сплюнул водитель.
— Апеллируйте в профсоюз! — рявкнул Сиракузерс.
В фестивальный город Мар-дель-Плата красный «рамблер» въехал лишь под утро, влекомый упряжкой из трех отборных коров. Старлетки в костюмах «топлесс» сидели верхом на коровах. Репортерский полк мгновенно был поднят на ноги. С этого утра началась головокружительная карьера наших старлеток.
10. Бессонница
На фестивале вне конкурса демонстрировался «Процесс» Орсона Уэлса по знаменитому роману Кафки. Это был букет звезд первой величины — Антони Перкинс, Жанна Моро, Роми Шнайдер, — и надо сказать, что звезды в этом фильме всерьез показали, на что они способны. Это были бесконечные, совершенно бесконечные, до ужаса бесконечные коридоры и неожиданные тупики, мрачные углы, из которых уже нет выхода.
Что ж, когда заходил спор о праве Кафки, или в данном случае Орсона Уэлса, на изображение такого мира, попытайтесь вспомнить, не было ли в вашей жизни таких моментов, когда вы оказывались в бесконечных страшных коридорах или в сдавливающих тупиках. О себе я знаю: оказывался.
Все-таки после фильма мы долго стояли на набережной, прикасались ладонями к шершавому граниту, провожали взглядами, более долгими, чем обычно, веселых девушек в шортах, а потом наскребли немного песо на виски, скинулись.
