Читаем без скачивания Принцессы, русалки, дороги... - Екатерина Шевелёва

Теперь необыкновенным событием стала любовь к Олегу. Целую неделю Лида доказывала подруге-однокурснице Людмиле Соколовой, что она, Лида, влюбилась действительно по-настоящему; приходилось доказывать также и то, что Олег хороший. Мила в этом отношении была настроена скептически.

И вот наступил тот момент, когда Лида, шурша пышной юбкой, уселась рядом с Олегом в первом ряду ложи Большого. Все было интересно. Но, честно говоря, Лида не знала, что же все-таки интересней: то, что происходит на сцене, пли то, что происходит с нею самой. Да, конечно, она любит Олега! Он такой славный, внимательный: отодвинул для Лиды стул в ложе, принес программу, купил в буфете конфеты «Грильяж». В театре Олег разговаривал легко и непринужденно. В антракте он обратил внимание Лиды на туалеты зрителей и на портреты известных артистов на стенах, но что-то в его словах постепенно стало неприятно задевать девушку.

Под люстрами зала медленно двигалась по кругу пестрая толпа. В ее веселых, радужных переливах даже люди, одетые поскромнее, казались нарядными. Лида, если бы Олег не шепнул ей, наверно, не заметила бы, что у маленькой темноволосой женщины юбка слишком узка, а у гражданина в роговых очках брюки, наоборот, слишком широки.

— Сейчас хоть немного научились одеваться, — говорил Олег, — а раньше чуть ли не в спецовках являлись в театр!

— Откуда ты знаешь? — спросила Лида, тихонько высвобождая руку из-под локтя Олега.

— Знаю. Отец рассказывал... Наверно, сам в спецовке ходил в театр! — Юноша пренебрежительно усмехнулся.

Под люстрами зала медленно двигалась пестрая толпа. Но вдруг словно легкая пленка тумана заслонила эту толпу — совсем как в кино! Затемнение — и другая толпа, другие люди! Ну да! Мамино поколение: люди, построившие метро, в котором приехали сюда, в театр, Лида и Щербинин, люди, построившие гостиницу «Москва» и другие новые дома, и раздвинувшие улицы Москвы, и защитившие во время войны эти улицы и эти дома!.. В спецовках, в гимнастерках и ватниках люди маминого поколения молча и как будто выжидательно смотрели на Лиду.

— Видишь ли, — улыбаясь, говорил Олег, — так называемое поколение первых пятилеток не только не умело одеваться. Наши родители устраиваться в жизни не умели, понимаешь?

— Замолчи! — низким от обиды голосом выпалила Лида. — Они умели строить жизнь!

И ни слова больше не произнесла до конца спектакля. А после спектакля у входа в станцию метро Лида совершенно спокойно сказала Олегу:

— Тебе тоже нужно на метро... Но ты поедешь на трамвае, или на троллейбусе, или... как хочешь. На метро ты не поедешь! Понятно? Попробуй только поехать! Я... закричу! Я... милиционера позову! Объясню ему. Он поймет. Тем, кто не уважает людей, построивших метро, нечего пользоваться этим видом транспорта! Между прочим, по улице Горького гулять таким кавалерам тоже надо было запретить. И жить в новых домах — тоже! Понятно?! — Лида спокойно и решительно подождала, пока Олег, грубовато оттолкнув какую-то женщину с чемоданчиком, первым сел в подошедший троллейбус.

Домой Лида пошла пешком. Просто хотела прогуляться. Всю дорогу она думала о том, как смеялась бы мама, узнав, что Лида совершенно серьезно запретила Щербинину пользоваться метро. И Лида сама шла и смеялась. Хотя она уже безусловно не была влюблена в Олега, жизнь казалась очень интересной, будто выиграла Лида в упорной борьбе очень трудное соревнование по теннису. Лида вспомнила вдруг, как мама сердито жалела тетку: «Эх, Маша! Не хватает у тебя любви к борьбе! А ведь это высшая правда жизни! Если ты не борец за правильное, за хорошее, — жить не интересно!»

Тетка еще не спала. Лида села на кушетку, над которой висел мамин «Бог долголетия», и тихонько погладила «Бога», казавшегося сейчас ярким, может быть, потому, что Лида вошла в дом с полутемной улицы. В углу, на шелке, возле самой фигуры «Бога», как-то особенно отчетливо выделялась ярко-зеленая надпись: «Вере Викторовне Голубевой, врачу-коммунисту, от ее друзей». Лида задумчиво посмотрела на тетку: «Может быть, разница между мамой и теткой именно в том, что мама была коммунисткой?»

— Что ты? — спросила Мария Викторовна, откладывая в сторону шитье.

— Ничего, — мягко сказала Лида, — я уже больше не влюблена в Олега Щербинина. — И улыбнулась: — Знаешь, воспитывать такую племянницу — это действительно дикая ответственность!

По заалевшим щекам Марии Викторовны Лида увидела, что эта ее откровенность и смутила и обрадовала тетку.

Убедить Милу Соколову в том, что никакой любви больше нет, оказалось нелегко. «Легкомысленно у тебя получается! — утверждала Людмила. — Вчера любовь, а сегодня, вот тебе раз, никакой любви! Расскажи толком, в чем дело?!» Но не могла Лида ничего рассказать толком. Однако ей совершенно необходимо было убедить Людмилу в том, что она действительно теперь не влюблена в Олега. И Лида сказала торжественно:

— Понимаешь, Мила, я нашла завещание. Мамино завещание. И из него все ясно, как нужно жить!

Кажется, впервые в жизни она не в шутку, не по пустяку, а всерьез сказала неправду. Однако Лида чувствовала, что эта ее неправда имела какое-то отношение к маминой «высшей правде жизни», к борьбе за правильное и хорошее. А слово «завещание» было такое многозначительное и такое необычное в стенах института, что Мила тотчас поверила подруге.

ПАЛЬТО ПРИНЦЕССЫ

Перед зеркалом поворачивалась так и этак высокая худая девушка лет двадцати пяти в очках. Она примеряла белое, как лебяжий пух, пальто «джерси» с пометкой 140 на круглом глянцевитом ярлыке. В смысле — сто сорок рублей.

— Идет вам. Одно только и осталось. Быстро разобрали, — доверительно сообщила продавщица.

Девушка в очках казалась очень элегантной. Принцесса! Иллюминованная улица, отраженная в зеркале, была ее ореолом.

Потом девушка стала медленно-медленно, все еще поворачиваясь перед зеркалом, снимать пальто и тут я не выдержала:

— Нельзя ли поскорей! Другие тоже ждут. На сквозняке!

«Другие» была я сама. А холодно от хлопающих дверей мне было потому, что я прибежала в магазин «Женская одежда» в свитере, благо магазин этот — рядом с нашим домом.

Я ожидала, что «принцесса» ответит мне какой-нибудь язвительной репликой, но она растерянно улыбнулась, торопливо сняла пальто и неловко обеими руками подала его мне.

И оказалась не Белой Лебедью, а гадким утенком. Угловатая, нескладная.

Рядом стояла мать — я ее раньше не заметила. Высокая. Большое выцветшее иконописное лицо: строгие глаза, строгие губы. И шуба на ней, на матери, была, казалось, сделана из шкуры какого-то старого, усталого, вылинявшего зверя.

Дочь и мать зачарованно глядели на белое пальто, которое теперь примеряла я и которое сидело на мне, как балахон.

— Ему понравилось бы, — тихо сказала дочь. Не то матери, не то самой себе.

Я спросила:

— Ну, а вы почему не берете? На вас оно великолепно!

— У меня сейчас нет таких денег!

— Нет таких денег, — повторила мать.

На этот раз слова были совершенно выцветшие. Ни сожаления. Ни упрека. Ни гордости. Ничего. Так, словно все силы этой женщины, все краски, все ее способности пошли на то, чтобы создать своего высокого худого перекладного «утенка», со скрытой где-то удивительной «пружинкой» для превращения в «Царевну-Лебедь».

— У меня почти что накоплено на шубку. То есть еще не накоплено, но рассчитано. Должна получить за сверхурочные. А я даже не купила бы шубку, а купила бы это пальто! — сказала дочь.

— Спросите, наверное можно в кредит? — посоветовала я.

— Можно в кредит? — неожиданно звонко спросила мать. Дочь молчала. По-детски приоткрыв рот, она протянула руку к пальто.

— Нельзя в кредит! — отрезала девушка продавец. Схватила пальто, закрыла его пластиком, громко ворча, что цена специально крупно написана, — кажется, можно сосчитать свои деньги прежде, чем примерять, а она сама не обязана тратить столько своего дорогого времени на скучные разговоры.

Я пошла к выходу, а мать и дочь все еще стояли перед «своим» пальто.

И только дома я вдруг поняла, что звучало в словах дочери «у меня сейчас нет таких денег», «у меня почти что накоплено на шубку, а я купила бы это пальто».

Звучала, ну да, звучала в них наивная, фантастическая надежда на то, что я, ну да, одолжу эти недостающие 40—50 рублей! Головокружительная надежда на чудо. На возможности чуда во взаимоотношениях людей... А ведь в самом деле, разве это не так?

И я снова кинулась в «Женскую одежду», где торговля обычно до семи часов вечера. Впрочем, было уже около семи. Все ускоряла шаги, и чудилось мне, что пересекла где-то границу времени и очутилась сразу в Настоящем и в Прошлом. Казалось, что бегут со мною вместе в наш современный магазин мои давние подружки, заводские динамовские девчата тридцатых годов. Все мы в тяжелой обуви, в грубых рабочих куртках, а как хочется быть одетой чуть-чуть необычно и поправиться «ему», одетой «просто, но со вкусом», — по словам мамы, старательно мастерившей и перекраивавшей для дочки то «выходную» блузку, то праздничное платье из своего старья. И уже будто не по нашей улице бежала я, а по широкой зимней улице волжского города на последнее заседание комсомольской конференции и было холодно — февраль. И хотела встретиться с «ним» и страшилась встречи, потому что впервые заметила и свои большие — не по ноге — боты, и невзрачную шубенку...