Бессмысленность нашей работы заключалась в том, что, продав хотя бы одну стиральную машинку, приходилось перетасовывать чуть ли не весь ряд. Как в игре «пятнашки». Одно дело – мелкий быт: раз-два – и готово! Другое дело – тяжёлый товар.
Когда мы вышли с Селивановым покурить, завершив работу, нас Владимир Евгеньевич снова оштрафовал. Оказались в неположенном месте.
Он сделал пометку в своём блокноте.
Затем спрятал его во внутренний карман пиджака. Я подумал, надо у него этот блокнот украсть.
Ближе к закрытию, я так и поступил. Владимир Евгеньевич зашёл в кухню выпить кофе. Снял пиджак, повесил на крючок. Было душно.
Я последовал следом за ним, чтобы взять кружку, набрать воды. Он в это время находился ко мне спиной.
Рука молниеносно нашла блокнот.
В туалете я разорвал блокнотные записи на мелкие кусочки. Смыл в унитазе. (Кнопку сливного бачка пришлось нажимать несколько раз, чтобы избавиться от улик.)
Как потом выяснилось, своим «воровством» я уберёг не только себя и Селиванова от штрафа, но и многих других. Один раз в неделю Владимир Евгеньевич подавал сведения Фастфуду о нарушениях всего коллектива. Тот в свою очередь все «писульки» старшего менеджера отдавал Александре Александровне. Она начисляла зарплату, вычитая штрафы. Хоть директор говорил, я могу штрафовать – делал он это чужими руками. И Володя правильно сказал, что надо опасаться Владимира Евгеньевича, а не Анатолия Николаевича. Но, с другой стороны, всё руководство магазина имело один механизм системы наказания.
Не удивительно, что это был целый конвейер, а я нарушил его работу. Но лишь на короткое время.
9
На работу я опоздал.
– Штраф двести пятьдесят рублей. Выписываю, – сказал Фастфуд.
Когда предприниматель задерживает зарплату, или платит меньше, чем ты заработал, или, хуже того, штрафует (всё наказуемо, незаконно), я понимаю: предприниматель хочет решить свои проблемы за мой счёт, хочет подчинить своему влиянию. А это то самое унижение человеческого достоинства, за которое бьют в лицо. Но я решил всё же обходиться без жёлтых, а тем более красных карточек. Стоп-кран!
– Почему опоздал? Объяснительную записку писать пока не будешь. Опоздал ты, Виталий Иванович, на десять минут. Но мне интересно, почему? Почему ты пришёл позже меня?
Сказать правду, что я вчера кирял и поздно лёг спать? Это не оправдание.
И я сказал правду, но добавил несколько ярких красок, чтобы общая картина не получилась слишком мрачной:
– Жена в отпуске, уехала к маме, в другой город. Обычно она меня будит, а не будильник, а я вчера решил расслабиться, пивка выпил. Проснулся позже, чем обычно, поспешил на работу. Увидел женскую задницу. Хорошую задницу! Пошёл за ней. Минуты через три очнулся – иду не туда…
– Всё ясно, продолжать не стоит… – перебили меня. – Иди, переодевайся…
Я уже выходил из кабинета, когда Фастфуд спросил:
– Хоть познакомился?..
– Зовут Татьяна, – назвал первое пришедшее на ум женское имя.
В складе встретился Володя.
– Директор тебя спрашивал.
– Уже нашёл.
– Всё хорошо?
– Штраф и лёгкий испуг.
– Без вони?
– Чисто. Вчера просто чуть трезвым спать не лёг.
10
Я получил свой первый выходной день. Рабочая неделя длилась не пять, а семь дней.
Всего сутки, чтобы отдохнуть! Как мало мне надо, оказывается.
В былые времена выходной проходил так: проснулся, позавтракал – стемнело.
Здесь и сейчас ничего не изменилось.
Я пошёл к Геннадию Гофману, в мастерскую. Зашёл в гипермаркет «Магнит». От работы горб, от пива пузо. Я выбрал водку. Самую дешёвую. Закусь.
Гофман был художником. И наркоманом. Рисовал маки, только маки. Нигде не работал. Жил на проданные картины. Иногда ему удавалось продать несколько картин. И он опускался на дно, творчество исчезало в бескрайнем море алых маков.
Когда я к нему зашёл, то сразу утонул в сигаретном дыме – так было накурено в его мастерской. В углу, на кушетке, лежала голая девица, спала. На журнальном столике вместе с палитрой, кисточками и краской стояла открытая бутылка вискаря, алкоголя в ней почти не было. Видимо, картины продавались.
Я дополнил натюрморт, поставил бутылку водки на журнальный столик, выложил закусь.
Гофман сидел в кресле-качалке, укрывшись пледом. Глаза закрыты. Во рту сигарета. Она дымила. Я вытащил сигарету из его губ, затушил в пепельнице. Сел на диван напротив.
Гофман открыл глаза.
– О! Витас! – только и сказал он.
– Творческий процесс? – спросил я и посмотрел на голую девицу. Та не просыпалась.
– Жизнь идёт своим чередом, как видишь.
– А это кто? – я кивнул головой в сторону спящей девушки.
– Лера, кажется. Она считает, что её недостатки это её достоинства. Я так не считаю. Она любит выпить и поспать. Не трогай её.
– Вроде ничего так, даже спящая…
– Я же говорю, это достоинство недостатка… Сам как?
– Работаю. Жена скоро должна приехать из отпуска.
– Ещё не развёлся?
– С чего бы это? Не собираюсь.
– Хм! Я поражаюсь, как ты женился!
– Её тихий омут нравился моим чертям.
– Может, наоборот?
– А это имеет значение?
– Правильно, нет никакого значения. Скоро разведёшься.
– Почему так решил?
– Она тебя имеет, а не ты её.
Я посмотрел на полупустую бутылку вискаря.
– Да, я выпил, Витас, но это правда – не ты её имеешь. Не думай, что я пьяный. Моя мысль очень трезвая. Она бросит тебя при любых обстоятельствах, даже если бросишь пить. Это называется – судьба!
– Лучше бы не философствовал, а работу нашёл.
– Виталя, зачем, а? Я не работаю, но рисую маки, не приношу пользу обществу. Но я не приношу и вреда этому самому обществу. Социум меня не касается. Я не касаюсь его. Я рисую маки, взгляни, – Гофман обвёл рукой стены, где висели картины, – они мне нравятся. Я не могу жить без творческого процесса. Если думаешь, я бездельничаю, то неправильно думаешь, – это и есть творческий процесс. Посмотри, маки имеют алый цвет – это цвет крови и вожделения. Это цвет жизни! А все думают, и ты так думаешь, что я рисую маки, потому что наркоман. Лера тоже так думает. Нет, Виталя, это не так.
Из сказанного я понял, что у каждого своя правда, своя истина. Каждый порождает свой ад, пишет свои стихи, свои картины – живёт своей прозой жизни. Я не исключение.
– Понятно, занимаешься передо мной саморекламой. Знаешь же, я у тебя картин не куплю.
– Современное искусство – это самореклама. А я саморекламой не занимаюсь. Я просто с тобой разговариваю.
Гофман поднялся с кресла-качалки, плед упал на пол. Я увидел голое, тощее тело. Прикрыть свою наготу он не соизволил. Голые мужики мне никогда не нравились.
Из ящика он достал две таблетки. Красную и зелёную.
– Выбирай, – предложил он.
– Есть разница?
– Зелёную проглотишь – улетишь в небеса. Красную проглотишь – улетишь в Космос.
В наркотиках я не разбирался. Как и в искусстве. Мне предстоял выбор.
– А если проглотить и зелёную и красную?
– Увидишь Ад! Не советую.
Я разломил таблетки пополам. Положил на язык половинки той и другой таблетки. Запил остатками вискаря прямо с горла…
– Хитрец, – усмехнулся Гофман и закинул в рот свою долю наркоты. Себе он налил водки.
Я откинулся на спинку дивана. Закурил.
Прошло минут пять.
– Лиза тебя имеет, не ты её, – повторил Гофман.
Я попытался возразить, но мой язык разбух, я им еле ворочал, получилось несвязное бормотание.
– Скоро ты с ней разведёшься…
…И я увидел тёмную сторону Луны – там был Ад. После меня перебросило на видимую часть спутника Земли: эта половина хоть и была светлой, но Рая там тоже не было. И так меня стало бросать туда-сюда, что я почувствовал головокружение, затошнило. Чтобы избавиться от этого ужаса, я закрыл глаза – не помогло. Я открыл глаза – ещё хуже! И тогда я уставился на одну из картин с маками. Стало легче. Но только я переводил взгляд куда-нибудь в сторону – меня снова тошнило. Я опять смотрел на маки. Так продолжалось, наверно, несколько часов.
За это время я понял, что Солнце греет каждого, даже самого отъявленного мерзавца; что мы имеем представление не о нашем мире, а о том маленьком мирке, в котором обитаем, а кто наш сосед – не представляем; что параллельный мир существует – между нами двери, надо только открыть…
Гофмана отпустило давно, а я не мог оторваться от написанных маков на картине, всё смотрел и смотрел. Гофман рассудил это по-своему. Он решил, что мне понравилась эта картина, на которую я пялился несколько часов, и подарил её, когда я стал уходить.
Он предложил ещё таблеток.
– На дорожку.
Я отказался. А вот картину прихватил с собой.
Дома я её повесил над кроватью, имелось свободное пространство на стене. И насколько было моё удивление, когда утром обнаружил, что на картине написаны не распустившиеся алые цветки, а зрелые головки маков, покрытые прозрачными капельками росы. И так эти капли были прописаны, «тонко», «влажно», «искусно», что захотелось испить этой влаги!
