Головорез из Чикаго дал мне четыре пятисотдолларовые банкноты за то, что я сняла карты в его пользу. Я крепко держала банкноты в руке все время, пока мы плыли домой, а по черной морской воде пролегала яркая лунная дорожка. Утром мать нашла у меня под подушкой две тысячи долларов. Я сказала ей, что меня посетила добрая фея и подарила эти деньги. «Слишком добрая фея», — сказала мать, починила окно, положила деньги в банк на мое имя и больше ничего о них не говорила. Десять лет спустя я сняла деньги со счета и ушла в море. И больше на Пальметто никогда не бывала.
Вторая бутылка почти опустела. В бледно-желтой жидкости высотой примерно полдюйма плавали крошки пробки. Уилсон чувствовал себя прекрасно. Он вылил остатки вина в стакан Крикет. Она поднесла стакан к губам. Он вздрогнул, заметив, что у нее поломаны ногти, что кожа на руках покрыта ссадинами от тяжелой работы. Все это никак не соответствовало рыжим волосам и глазам, подобным тропическому мелководью, полному рыб и кораллов. Крикет перехватила взгляд Уилсона, слегка покраснела и быстро спрятала руки за столик.
— Почему вы так долго не были дома? — спросил Уилсон, чтобы снять возникшую неловкость.
Крикет пожала плечами. Ее волосы вспыхнули медным блеском в солнечном свете.
— Я предпочитаю море. Оно так переменчиво, то взъерошено от волн, то гладкое, как зеркало. Полагаю, что оно такое и есть, поэтому лучше быть готовым к чему угодно. На суше нас одолевает иллюзия стабильности. Но это величайшая ошибка; все может пойти кувырком от одного расклада карт. На море ты по крайней мере знаешь, что тебя ожидает. Я скажу вам, что такое моряк. Моряк — это…
Ее прервал метрдотель, он подошел и подал лист бумаги на черном глянцевитом подносе.
— Ваш счет, — произнес он голосом кардинала, благословляющего паству.
— Сколько там? — спросила Крикет.
— Я плачу, — отвел ее руку Уилсон.
Счет оказался на 178 долларов и 29 центов, не считая налога и чаевых, то есть больше его месячного бюджета на съестное.
— Черт, всего лишь за суп и салат… Думаю, это вино. — Он раскрыл карту и увидел, что первая бутылка, которую заказала Крикет, стоит 65 долларов, вторая — 78.
Пока он суетился со своей кредиткой, она быстро встала:
— Спасибо за ленч, я, пожалуй, вернусь в магазин.
Соображая, сколько дать метрдотелю на чай, Уилсон не разобрал ее слов, а когда поднял голову, Крикет и след простыл.
5
Два дня спустя Уилсон встретил Андреа в обеденный перерыв на набережной в «Марине» — большом шумном баре-ресторане, популярном среди обитателей улицы Файненшл-майл после рабочего дня.
Уилсон ненавидел «Марину» — прилизанное заведение, всегда переполненное людьми и со множеством правил. Так, здесь нельзя было пить во дворике, не заказывая что-то с кухни; нельзя было напиваться между пятью и восемью часами вечера, если за столом не сидело по меньшей мере четверо; в баре имелся десятидолларовый минимум, а чеки не принимались без предъявления водительского удостоверения и двух кредитных карточек. Мускулистые мужчины, стриженные под ежик, в синих шортах и красных теннисках с логотипом все той же «Марины», оснащенные переносными радиостанциями, патрулировали огороженную веревками внешнюю террасу, высматривая клиентов, которым неизвестным образом удавалось напиваться вусмерть водянистыми напитками с завышенными ценами, и за теми, кто осмеливался садиться за столик, не испросив предварительно разрешения у хозяйки. Всякий раз, посещая «Марину», Уилсон чувствовал себя пленником в фашистском государстве для лиц, карабкающихся вверх по служебной лестнице.
Андреа ждала его в баре на втором этаже. Она выглядела опустошенной и усталой. Портфель, набитый памятными записками, компьютерными распечатками и утренними докладами Биржевой комиссии, стоял около нее на стойке бара. В течение трех дней она пользовалась услугами временного сотрудника для того, чтобы выполнять работу Уилсона, этот сотрудник не знал, как найти важные файлы, не был знаком с порядком работы офиса вообще и с трудом отыскивал базу данных в персональном компьютере в кабинетике Уилсона.
— Из-за тебя дела в конторе шли чертовски плохо последние несколько дней, — были первые слова, с которыми Андреа встретила Уилсона, когда тот вошел в бар.
Он опоздал на полчаса. На стойке его ожидала «Каипиринья» в стакане с тающим льдом.
— Это мне? — спросил он.
— Ты, как мы договаривались, должен был прийти в шесть. Я заказала тебе коктейль, потому что цены обеденного перерыва закончились пятнадцать минут назад. — Она сердито посмотрела на него поверх своего стакана с дешевым местным вином. — Сегодня я уволила временного сотрудника.
— Зачем ты это сделала?
— Потому что он трахнутый придурок. Он никак не мог найти файл компании «Марти шугар», хотя он был прямо на накопителе S…
— О Боже! — воскликнул Уилсон. — Ты не дала пареньку шанса. Возможно, он еще учится в колледже.
Она проигнорировала его слова:
— …и еще потому, что ты возвращаешься на работу завтра. Довольно этой дурацкой игры в больного мальчика. На вид ты вполне здоров.
Уилсон покачал головой, посмотрел сквозь окно, тонированное зеленым цветом, на подходящие к эспланаде и уходящие от нее белые суда и не ничего не ответил. Последние два дня он провел в публичной библиотеке Городского центра, читая книги по интерпретации карт Таро. В зависимости от того, кто был автором, лежащие рядом «император» и «паж-оруженосец» означали многое, как плохое, так и хорошее. Но и то и другое значение никогда не было статичным. Оно зависело от положения других карт, когда их раскладывают для гадания в форме буквы «Н». В книгах ничего не говорилось и о том, что это означает — найти в переулке во второй половине пыльного дня две карты, когда идешь домой с работы и когда ты уже прожил половину жизни.
— Ну, так ты возвращаешься или мне опять искать кого-нибудь? — прорычала Андреа.
— Здесь подсыпают в «Каипириньи» соль. — Уилсон помешивал тающие льдинки в стакане. — Кто-то должен объяснить бармену, что это не «Маргаритки», а «Каипиринья». Ни соли, ни текилы. Только пита, лайма и сахар.
— Я с самого начала знала, что это плохая идея, — продолжала Андреа. — Она противоречила интересам службы. Женщина с моими обязанностями не нанимает на работу любовника в качестве исполнительного помощника. Но ты был в ужасном состоянии и нуждался в работе. Как всегда.
Этот старый, привычный спор они перенесли в такси. Перенесли, как больного друга, которого не с кем оставить. Они спорили, когда ехали домой к Андреа в «Понд-Парк-Тауэр», пересекали холл монолитного небоскреба и поднимались на тридцать этажей в скоростном лифте, где лифтер, по своему обыкновению, глядя на хромовую пластику с кнопками, скорчил гримасу усталости, услышав, что они вновь спорят о том же самом. Закрыв за собой стальную дверь квартиры 3017, они быстро прекратили спор. Андреа проверила восемь сообщений из офиса, записанные автоответчиком за те полтора часа, в течение которых она отсутствовала на работе.
