Читаем без скачивания Время убивать - Лоренс Блок

Сейчас я зарабатываю шантажом. По-крупному. В кои-то веки раздобыл ценную информацию, так уж и стараюсь не упустить своего.

Только выжимаю деньги я не из одного, а сразу из троих. В том-то и вся штука: их трое, и, если меня замочат или пришибут, будет трудно выяснить, кто из них это сделал. Все они у меня на одной веревочке, и я не знаю, кто из них может взбрыкнуть.

Первый — Прагер. Два года назад, в декабре, его дочь раздавила мальчонку на трехколесном велосипедике и удрала. Испугалась, вишь ли: у нее была просроченная водительская лицензия, а тут еще превышение скорости, вот и струхнула. Денег у Прагера, как у самого Бога, он и замазал все это дело. Его дочь так и не попробовала тюремной баланды. Вся, какая нужна, информация в — конверте.

Я услышал об этой истории в баре — подпоил одного парня, он мне все и выложил. Я беру у Прагера только то, что он может дать; он отстегивает мне ежемесячно кое-какие деньжишки, ну, вроде как ты первого числа платишь квартплату. Но ведь человек терпит-терпит, а потом вдруг как взбеленится! Поди узнай, когда это случится. Конечно, он был бы рад, если бы меня замочили, а уж устроить это — плевое дело для него.

Вторая в моем списке — милейшая дамочка Этридж. Мне просто крупно повезло с ней. Я как-то наткнулся на ее фото в газете, где речь шла о светской жизни, и вспомнил, что видел какой-то вшивый фильм с ее участием. Врезалось мне ее лицо в память, ну, просто не мог забыть. А нет ли, подумал я, у нее какого-нибудь забойного хахаля? Я выяснил, в каких школах и колледжах она училась, и обнаружил, что концы в ее биографии не сходятся с концами. Ну, я сел и добросовестно выполнил свое домашнее задание. Вижу, двух лет нет как нет, будто корова языком слизала. А она как раз в это время кое-какие дела проворачивала. Ну, я раздобыл фотографии и еще кое-что — увидишь. Я имел дело только с ней, поэтому, знает ли что-нибудь ее муж, мне невдомек. Дамочка она очень решительная, убить ей — пара пустяков. Да ты только глянь ей в глаза, и сам это поймешь.

Третий на моей веревочке — Хьюзендаль. У меня все уже шло путем — только подставляй ладони. Но неожиданно я разнюхал, что его жена — лесбиянка. Конечно, сам знаешь, Мэт, тут нет ничего особенного. Но ведь он человек богатый да еще собирается баллотироваться в губернаторы. Почему бы, подумал я, не копнуть малость. Конечно, с женой дело прошлое, на нем много не заработаешь, но вот только непонятно, почему он все еще женат на ней. Может, он и сам какой-то перевертыш? Я копал и копал, потому что чувствовал: тут есть какая-то закавыка, но никак не мог узнать, в чем дело. Однако в конце концов все же раскопал: оказалось, он большой любитель мальчиков, и чем моложе, тем лучше. Такая уж у него болезнь, тошно и подумать об этом. Кое-что я сумел раздобыть. Например, оплаченные Хьюзендалем больничные счета за лечение поврежденных внутренних органов одного мальчонки. Но мне-то надо было кое-что посущественнее, лучше всего — фотографии. Уж не буду говорить, как, но кое-кто мне помог, и фотографии эти я получил. Должно быть, он наложил в штаны от страха, когда увидел эти снимочки. Конечно, обошлось мне это недешево, но оказалось самым удачным вложением денег, какое я только сделал.

Мэт, если кто-нибудь разделается со мной — сам или через какого киллера, — это может быть только один из них, и я хочу, чтобы ты схватил его за задницу. Но только его, а не двоих других, которые вели со мной честную игру. Вот почему я не могу оставить этот конверт у адвоката, чтобы он в случае чего переслал его в полицию. Те, что играли со мной честно, не должны пострадать. Я уж не говорю, что и среди легавых может найтись вымогатель, поэтому убийца может остаться на свободе и ему по-прежнему придется только платить откупные.

Ты, конечно, уже нашел небольшой конверт с твоим именем. В нем три штуки для тебя. Не знаю, может, этого мало, но ты ведь всегда можешь сунуть деньги в карман и наплевать на мою просьбу: после того, как отдам концы, я все равно ничего не узнаю. Но думаю, что ты сделаешь все как надо, ведь я давно заметил, что для тебя что-то значит разница между убийством и любыми другими преступлениями. Как и для меня. В своей жизни я делал много плохого, но никогда никого не убивал. И я всегда старался держаться подальше от тех, на чьей совести лежит этот тяжкий грех. Такой уж я человек. Я думаю, что ты тоже такой. Поэтому ты наверняка разберешься со всеми этими людьми, а если нет, мне об этом никто уже не сообщит.

Твой друг

Джекоб Джаблон, Орел-Решка»

В среду утром я снова вытащил конверт из-под ковра и долго изучал его содержимое. Затем достал записную книжку и сделал несколько пометок. Таскать с собой то, что оставил Орел-Решка, было бы крайне неблагоразумно: я ведь мог не только засветиться сам, но и навести кое-кого на свой гостиничный номер.

Улики, собранные Орлом-Решкой, оказались более чем убедительными, — они были неопровержимы. К свидетельствам о том, что Стейси, дочь Генри Прагера, задавила трехлетнего Майкла Литвака, конечно, можно было придраться, но это было не очень существенно. Орел-Решка всегда мог их дополнить, к тому же он знал, в каком гараже ремонтировали автомобиль Прагера, фамилии полицейских и сотрудников офиса окружного прокурора, которые были куплены. Ему были известны и еще кое-какие факты, с помощью которых не так трудно установить истину. Если передать все эти сведения хорошему судебному репортеру, он просто не смог бы удержаться от соблазна ими воспользоваться.

Материал, касавшийся Беверли Этридж, отличался большей красочностью. Одних фотографий было бы достаточно, чтобы держать ее на крючке. На цветных фото средней величины и слайдах она была хорошо узнаваема, и то, чем она занималась, когда ее снимали, не вызывало никаких сомнений. Конечно, кое-какие грешки молодости можно легко списать, если в последующем изменить образ жизни, особенно в тех кругах, где чуть ли не у каждого в прошлом было что-то подобное.

Но и в этом случае Орел-Решка тщательно выполнил свое домашнее задание. Он проследил жизнь миссис Этридж, в девичестве Беверли Гилдхерст, с того времени, как она окончила колледж Вассар. Он раскопал, что в Санта-Барбаре ее как-то раз арестовали за проституцию, а затем освободили. В Вегасе она была замешана в какую-то историю с наркотиками. Хотя ее вскоре отпустили за недостаточностью улик, были веские основания полагать, что ей удалось выпутаться лишь благодаря поддержке семьи, которой это недешево обошлось. В Сан-Диего она занималась шантажом на пару с известным сутенером. Кончилось это плохо: судом и освобождением под залог; тогда как ее менее удачливый партнер угодил в фолсомскую тюрьму. И все же, как установил Орел-Решка, однажды ей пришлось отсидеть пятнадцать суток — в Оушн-сайде, за пьянство и дебош.

Выпутавшись из всех этих неприятностей, она вышла замуж за Кермита Этриджа, и ничто бы не помешало ей вести счастливую семейную жизнь, если бы вскоре после свадьбы в газете не появились компрометирующие ее снимки.

…Материал, собранный на Хьюзендаля, вызывал глубокое омерзение. Документальные свидетельства не представляли собой ничего особенного: там были только имена мальчиков и даты, когда Тед Хьюзендаль предположительно вступал с ними в сексуальные отношения; к ним прилагались больничные счета, оплаченные Хьюзендалем, за лечение некоего Джеффри Крамера, одиннадцати лет. В счетах был указан диагноз: внутренние повреждения органов, разрыв тканей. Фотографии, которые добыл Орел-Решка, очень своеобразно дополняли облик будущего народного избранника, губернатора штата Нью-Йорк.

На целой дюжине снимков были запечатлены самые различные сцены. С одного из них, наиболее отвратительного, прямо в объектив смотрел стройный юный негритенок. Лицо его было искажено от боли: сзади в мальчишку внедрялся Хьюзендаль. Примерно то же было и на нескольких других фотографиях. Выражение боли на лицах детей, возможно, было притворно-театральным, но не приходилось сомневаться: девять из десяти обычных граждан, увидев эти снимки, с радостью накинут петлю на шею Хьюзендаля, чтобы повесить его на ближайшем фонарном столбе.

Глава четвертая

В шестнадцать тридцать я сидел в приемной на двадцать втором этаже небоскреба из стали и стекла на Парк-авеню. Кроме меня, здесь была только секретарша. Она работала за столом эбенового дерева в форме буквы «П». Ее лицо было чуть-чуть светлее стола, а волосы, коротко остриженные, причесаны в стиле «афро». Обитый винилом диван подо мной был того же цвета, что и стол. На белом столике рядом с диваном лежали журналы: «Архитектурный форум», «Научная Америка», пара изданий по гольфу, «Иллюстрированный спортивный журнал» за прошлую неделю. Вряд ли я мог найти в них что-нибудь полезное для себя, поэтому я даже не притронулся к ним, а стал рассматривать небольшую картину на дальней стене. Это был любительский пейзаж, написанный маслом. Бурные волны океана подбрасывали и качали несколько лодок. Пассажиры одной из них, на переднем плане, через борт склонялись к воде. Впечатление было такое, что их одолел приступ тошноты, но вряд ли в замысел художника входило показать именно это.