В письме Н. Н. Яновскому (автору книги об его творчестве) он пишет: "Недавно Публичная библиотека в Ленинграде пожелала издать - в качестве справочника - выдержки обо мне из прессы прежних дней. Мне были присланы перепечатанными - эти выдержки. Я перечел их - и охнул. Оказывается, ничего, кроме брани, не было - за исключением, конечно, "Бронепоезда". Забавно, не правда ли? (...)
Да и Вы в первых строках книги (обо мне) - пишете, что я написал не мало (значит - много?) произведений ошибочных, не выдержавших испытания времени. Какого времени? Десятилетия? И притом Вы отлично знаете, что меня не издавали, а значит, и не читали, и о каком же испытании временем может идти речь? Кроме "Пархоменко", "Партизанских повестей", "Встреч с М. Горьким" - ничто не видело света. А я раньше написал томов 10, не меньше, и кроме того у меня в письменном столе лежит ненапечатанных (не по моей вине) четыре романа, листов 30 рассказов и повестей и добрый том пьес.
Не надо судить о Галилее только на основе его отречения от своего учения, что земля - шар.
Есть истины более достоверные, чем наши отречения".
Это писал Вс. Иванов полвека тому назад. И вот что удивительно. В двадцатые годы пресса дружно его превозносила. В тридцатые подвергала резкой критической хуле, а начиная с сороковых начала замалчивать, сведя все его творчество к одному "Бронепоезду". Поразительно, что замалчивание длится и посмертно...
Всегда и во всем Вс. Иванов был склонен предъявлять счет прежде всего к самому себе. "Легко, конечно, обвинить в ненапечатании романов эпоху, но не трудно обвинить и автора. Эпоха - сурова, а автор - обидчив, самовлюблен, и, к несчастью для себя, он думал, что другие самоуверенные люди - чаще всего это были редакторы - лучше, чем он, понимают и эпоху и то, что он, автор, должен делать в этой эпохе. Кроме того, виновата и манера письма - стиль автора, который он искал непрерывно и ради искания которого не щадил ни себя, ни редакторов",- пишет Вс. Иванов в черновиках "Истории моих книг".
Но при всей своей скромности он не может все беды взвалить на одного лишь себя, сняв их целиком с современных ему критиков, редакторов, издателей. С приведенной выше записью соседствует другая: "Душевно жаль будущих историков литературы, которые должны будут писать о нашем героизме, стараясь в то же время не очернить людей, мешавших этому героизму".
Не случайна в дневнике Вс. Иванова и ироническая запись: "Когда я думаю о смерти, то самое приятное думать, что уже никакие редактора не будут тебе досаждать, не потребуется переделки, не нужно будет записывать какую-то чепуху, которую они тебе говорят, и не нужно дописывать..."
Выдающийся философ, известный критик и литературовед В. Ф. Асмус писал о Вс. Иванове: "Путь Всеволода Вячеславовича не был легким. Всю жизнь с увлечением - вдохновенно и усердно - он трудился как писатель. Он был человек не только мужественный, но и скромный. Удивительны достоинство, терпение, с каким он нес свою непростую и нелегкую судьбу в литературе. Он уважал свою современность и твердо знал, что придет время, когда современность будет знать его лучше и полнее".
Вс. Иванов утверждал: "Всякое истинное искусство - современно.
"Одиссея" Гомера, "Война и мир" Толстого, или "Бесы" Достоевского, или "Утраченные иллюзии" Бальзака могли появиться только тогда, когда они появились, и несут отпечаток своего времени. А мы читаем их теперь по-современному.
Чем мировое искусство призвано отразить современность?
Борьбой за мир, национальную независимость, сосуществование" (написано в 1962 году).
"Увеличение любви к искусству и поэзии накладывает на нас обязанность, заставляет нас - хотим мы этого или не хотим - острее понять современность, чтобы выступить перед ее нуждами, радостями и горем с открытым лицом и чистым сердцем.
Вред ненапечатания книги - тормоз развития литературного процесса.
Книга, если она талантлива и - не враждебна, имеет право быть напечатанной и должна быть напечатанной, хотя бы лишь для того, чтобы быть раскритикованной.
Только тогда может расти и развиваться литературное творчество, когда каждая книга, достойная этого определения, увидит свет".
В черновиках "Истории моих книг" Всеволод Иванов пишет: "Любопытно отметить формальную инерцию редакторов и издателей:
Рассказы цикла "Тайное тайных" критика отвергала. Рассказы этого же цикла, помещенные в сборник, названный "Дикие люди",- проходили. Причем проходили в том же 1934 году, когда был впервые отвергнут роман "Кремль".
В романах "Кремль" и "У" я хотел показать героев, которые не умеют осознать и высказать своих чувств и мыслей, а их посчитали врагами... Мне казалось, что книги эти спорят с моими прежними воззрениями, отрицая орнаментализм и все другие словесные и смысловые изощрения, которыми мы были так богаты - надо принять во внимание, что я был богат этими изощрениями с самого начала своего творческого пути, моя первая книжка рассказов "Рогульки" (мной самим набранная в бытность мою наборщиком в Сибири) тому доказательство... Эта изощренность была создана не в отрыве от народного языка, а в приближении к нему.
...В сущности говоря, радоваться бы да радоваться. Откуда появляться мрачным размышлениям?
Ответ приблизительно такой: я не задавался прямой задачей писать мрачное и тяжелое, но согласитесь, что путь к этим приятным сравнительно дням, которые мы с вами переживаем, был хотя и головокружительно прекрасен, но вместе с тем был и горемычным, и тяжелым, и печальным. И нужно рассказать по возможности все об этом пути, чтобы последующие поколения понимали и ценили эти трудности. Все забывается, особенно, если человек поскорее стремится уйти ото всех страданий и горечи.
...Я хотел и смог описать душу самых простых людей, всю сложность их мыслей, всю ясность - для них самих неясных трагедий".
Шкловский писал (в уже цитировавшемся письме к В. А. Косолапову):
"Новый мир строится не ангелами.
Новые люди создаются, а не даются готовыми.
Многие герои Вс. Иванова - храбрые люди, но это люди, переходящие из одного мировоззрения к другому. Поэтому они дики, они любят свое, в них есть элементы национализма, они его не осознают.
Мы не можем переделывать своей истории, иначе мы начнем отрицать, что у нас было крепостное право".
Вс. Иванов утверждал: "Литература - та же война, война с невежеством, слепотой, бескультурьем, бесчеловечностью, борьба за добро, за человеколюбие. И вести эту борьбу необходимо с верой в человеческое сердце. Опираясь на добро, человеческий ум способен совершать чудеса".
Стремясь пробудить сознание, борясь с бездуховностью, Вс. Иванов не мог не описывать ужаснейшие злодеяния, которые по невежеству, не осознавая того, что творят, совершали иногда его герои и антигерои.
В "Истории моих книг" Вс. Иванов пишет:
"Будущий исследователь (...) скажет: "Боже мой, какой Всеволод Вячеславович был мизантроп". Вовсе не так (...) сам я в конце концов жил счастливо, я страдал во имя интересов моей страны - потому что если уж в такой стране, где были Чехов и Достоевский, быть писателем, то надо быть очень хорошим, а для этого необходимо полностью развить себя".
Вот именно этим - саморазвитием, непрерывным экспериментированием - и занимался всю свою творческую жизнь Вс. Иванов.
В несгоревшей части библиотеки у нас сохранились книги по психологии и другим научным дисциплинам с пометками - следами внимательного чтения Всеволода. Он часто говорил, что "Кремль", "У" и "Похождения факира" части единой трилогии, которую он надеялся закончить.
"У" - "московский роман", так он называл его,- писался в 30-х годах.
Там - мир уходящий, отступающий под натиском новой действительности, но тем не менее еще реально существующий, хотя и потрясенный, переполненный страхом, ощущением нависшего окончательного краха. Смутность мышления порождает слухи, домыслы, заговоры, легенды, мистификации.
Итак, в романах "Кремль" и "У" Вс. Иванов усиленно искал новую романную форму.
Поиски его были продиктованы отнюдь не неуважением к классике, как русской, так и мировой. Нет, он не раз писал о том, как, изучая "магию" творчества Льва Николаевича Толстого или Антона Павловича Чехова, он, будучи наборщиком, от руки переписывал их произведения, улавливая ритм, прочувствуя каждое отдельное слово, стремясь постичь полет их творческой мысли.
Но это было для него школой, теми корнями литературного мастерства, без соприкосновения с которыми нельзя развивать древо искусства художественной литературы.
Однако изучение - не подражание, об этом тоже немало написано Вс. Ивановым. Этим предостережением, по-разному выраженным, наполнены все его отзывы на работы молодых писателей и дипломантов Литературного института.
Подражание, по Вс. Иванову, равно штампу, банальщине. Подражатель не может, по его мнению, не скатиться к графомании.
Он и самого себя боялся "переписывать". Поэтому критика (пока не обрекла его на вакуум) никак не могла за ним угнаться. От него требовали, чтобы он застыл в той форме, которую обрел при создании "Партизанского цикла".
