Маленький ненец подумал, потом, глядя Косте прямо в глаза, ответил:
– Русские – нехорошие люди.
Костя рассмеялся:
– Кто это тебе сказал? Все русские нехорошие?
– Нет, не все, Петр Петрыч очень хороший, и Григорий очень хороший… и дядя Матвей тоже. И есть еще один русский, очень-очень хороший. Только я его никогда не видел.
Незнакомец оказался не таким уж молчаливым.
– Кто же этот русский?
– Не скажу.
– Почему?
– Петр Петрыч сказал, и за это его убили.
– Какой Петр Петрыч?
– Очень хороший Петр Петрыч. Художник.
– Кто же его убил?
– Инглиши.
– Так то инглиши, а мы – русские. Зачем же нам тебя убивать?
Все еще посматривая на нас с недоверием, ненецкий мальчик сказал:
– С инглишами тогда у нас в тундре и русские были.
– Вот ты какой чудной! Будто только что с луны свалился. Те русские были да сплыли. Раз они вместе с инглишами – значит, контра, народные предатели.
Незнакомец ничего не сказал. Может быть, он не понял того, что говорил Костя. Мы стояли по-прежнему: Костя, я и Гриша рядом, а маленький ненец перед нами в трех шагах. Я успел рассмотреть его. Совик у него был старый-престарый, грязный, ободранный.
– Теперь ни инглишей, ни американцев, ни белогвардейцев больше здесь нету, а есть Советская власть. Понял или нет?
Костя замолчал, обдумывая, как бы получше, понятнее все объяснить. Я смотрел то на Костю, то на ненца, и вдруг у меня мелькнула смутная мысль.
– Послушай, Костя, – сказал я, – а что если спросить, знает ли он Ленина?
Ненец прислушался и просиял:
– Ленина?
– Да, – сказал Костя, оживившись. – Ты знаешь, кто такой Ленин?
В первый раз ненецкий мальчик радостно и доверчиво улыбнулся нам. Глаза его расширились, словно он увидел что-то долгожданное, родное.
– Ленин знаю, Ленин – очень-очень хороший ненец. Ленин любит ненцев. Но Петр Петрыч сказал, что Ленин хороший, и Петр Петрыча за это инглиши убили.
– Ну вот видишь, а ты нас боялся. Мы вместе с Лениным, и Ленин вместе с нами… Как тебя зовут?
– Илько.
– Илько… Илья, что ли?
Ненецкий мальчик кивнул и подтвердил:
– Илья.
– Постой, а ты говорил про какого-то Григория. Это лесник, что ли, вот там в избушке на берегу живет? Одной руки у него нету…
– Да, да, да, – быстро заговорил Илько, продолжая улыбаться. – Я у Григория живу. Очень хороший Григорий.
– Ну, конечно, лесник, – сказал Костя. – А дядя Матвей какой?
– Дядя Матвей, кочегар с парохода «Владимир». Он в Соломбале живет. Ты знаешь, где Соломбала?
Костя засмеялся:
– Еще бы не знать! Да мы все из Соломбалы! И сейчас все в Соломбале живем.
– Правда, в Соломбале? – обрадовался Илько. – И дядю Матвея знаете?
– Нет, Матвея мы не знаем. Мало ли Матвеев в Соломбале!
Глаза у Илько вдруг снова расширились. Он как будто что-то вспомнил и опять заулыбался. Хлопнул себя по голове и даже подпрыгнул от радости.
– Правильно, правильно ты сказал – мало ли Матвеев! Не дядя Матвей, а дядя Матвеев!
– Это как же: не дядя, а дядя? – не понял Костя.
Зато понял я и объяснил:
– Это не имя, а фамилия. Не Матвей, а Матвеев. Он забыл, перепутал. Ты знаешь, Костя, какого-нибудь кочегара Матвеева в Соломбале?
Костя подумал и потом сказал:
– Нет, не помню. А зачем тебе этот Матвеев? Откуда ты его знаешь?
– Матвеев хороший, он помог мне убежать с парохода «Владимир» от инглишей.
– Помог от инглишей убежать? Значит, в самом деле хороший. Ну, ничего, Илько, мы тебе поможем разыскать Матвеева. В Соломбале это нам раз плюнуть, если фамилию знаем. Найдем твоего Матвеева!
Тут мы вспомнили о нашей окуневой ухе и поспешили к костру, позвав с собой Илько. Он, должно быть, наконец, поверил, что ничего плохого мы ему не сделаем, и охотно пошел с нами.
Уха совсем остыла, и костер погас. Только тлеющие угольки удивленно посматривали из-под пепла на нового нашего товарища. Гриша занялся разжиганием костра, а Костя спросил у Илько:
– Как же ты сюда попал из тундры?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ИЛЬКО
Илько жил далеко-далеко, за рекой Печорой, в тундре. Его отец был пастухом у богатого оленевода Теняко. Жилось плохо, в холоде и голоде, в постоянных кочевых переездах. Хозяин оленьего стада, которое пас отец Илько, был жадный и жестокий человек. Отец страдал тяжелой болезнью желудка, а Теняко знать ничего не хотел ни о каких болезнях и только посмеивался. Его батрак худо смотрит за оленями, значит, он лентяй. А лентяев не нужно. А если у тебя и на самом деле болезнь, значит, и есть мясо тебе не нужно и жить на свете не нужно. Больной должен умирать. Так говорил, посмеиваясь, богач оленевод Теняко.
Однажды в стойбище из далекого селения Пустозерска приехал русский человек. Люди окружили его – думали, что русский привез спирт, чай, порох и дробь. Зачем приезжать русскому, если он не хочет выменять у жителей тундры на свои товары шкурки красивых песцов!
Но спирта, чая и пороха у русского не оказалось. Узнав об этом, Теняко разочарованно посмотрел на русского и ушел к себе в чум, даже не осведомившись, зачем же приехал гость из Пустозерска.
Русский поселился в чуме отца Илько. Звали его Петр Петрович, а занимался он делом, казавшимся для жителей тундры, по крайней мере, странным: рисовал на полотне красками. Он рисовал бескрайние снежные просторы тундры, высокое небо, островерхие чумы и оленьи упряжки.
Илько любил смотреть, как рисует Петр Петрович. Художник казался ему волшебником.
Вначале на холсте ничего нельзя было разобрать. Потом в густых мазках белил начинали проступать тени, снег чуть синел, небо оживало и становилось похожим на настоящее. Каждый мазок усиливал впечатление. Расплывчатые, неопределенные фигурки на холсте постепенно превращались в оленей, тоже словно в живых, настоящих.
Наблюдая за работой художника, Илько волновался. Он уже ощущал радость творчества, хотя ни разу не брал в руки кисть. Он чувствовал, что краски, цвета, оттенки, свет и тени – все это будет подчиняться и его желаниям, его рукам.
Мысль о том, что он возьмет кисть и перенесет краски с палитры на холст, – эта мысль даже пугала его. Она казалась Илько дерзкой и неосуществимой.
Петр Петрович замечал, что мальчик почти не отходит от него. Однажды он спросил:
– Хочешь, Илько, я научу тебя писать красками?
Илько смутился и ничего не сказал. Мог ли он мечтать о таком счастье!
– Кто знает, – продолжал Петр Петрович, – может быть, из тебя выйдет настоящий художник. Будет время – и у твоего народа появятся ученые и писатели, художники и архитекторы, не будет в тундре шаманов, а будут учителя и врачи.
