Читаем без скачивания Мы с Санькой в тылу врага - Иван Серков

Санька налетает на меня вихрем. Он словно из-под земли вырос — грозный и решительный. Выгоревшие рыжеватые волосы торчат во все стороны, на лбу — свежая шишка.

— Ты вот сидишь тут, — набросился он на меня, — а хуторяне нашу крепость на лугу заняли…

Хуторяне — это такие же мальчишки, как и мы, только с Хутора. А Хутор — улица по ту сторону ручья. У нас с ними давно идет борьба не на жизнь, а на смерть. Эти самые хуторяне, которыми верховодит Петька Смык, нахально считают себя красными. А все как раз наоборот: красные — это мы, белые — они. У нас командир Чапаев. Санька не сам это выдумал. Его Чапаевым назвал киномеханик, а теперь и все так зовут, даже мой отец. Он всегда смеется:

— Что, Чапаев, новой шишкой обзавелся? Ну, ничего, лоб тверже будет.

Нам с Санькой очень нравилось кино про Чапаева. Мы сходили за деньги раз-другой, а потом где ты их, этих денег, наберешься? Решили перехитрить киномеханика. Когда кончился первый сеанс, мы залезли под лавку в дальнем углу и затаились там, как мыши под веником. Удалось. Мы и второй раз, и третий. А на четвертый…

Мы с Санькой не любим вспоминать, что было на четвертый раз. Когда моего друга выволокли из-под лавки, он возьми и ляпни с перепугу:

— Я… я… Ча-ча-паев…

— Вот я тебе покажу Чапаева! — разозлился киномеханик и вывел его из клуба за ухо, а в коридоре, где было полно народу, объявил: — Видали его? Он Чапаев!

Стоит ли говорить, что вслед за Санькой таким же образом был выдворен из клуба и я. А про Саньку с тех пор и пошло: Чапаев да Чапаев. Только кто же на такое станет обижаться?

Основные «военные» действия происходят на выгоне у ручья. Выгон словно нарочно придуман для этого. Заросли репейника, крапивы, конского щавеля тут такие — хоть волков гоняй. Это дает возможность нашим «войскам» скрытно передвигаться, устраивать засады и ходить в разведку.

Есть на выгоне и такое местечко, как Глинище. Там вся наша деревня копает глину для разных нужд: кому в хлеву дырку замазать, кому трубу подладить, кому печь переложить. Копали ее наши прадеды, деды, копают и отцы. Кто корзиной, кто ведром, кто на подводе — и перетащили люди в свои хаты и на дворы чуть не полвыгона. Теперь там яма на яме. И ямы не обычные, а с разными подкопами и пещерами.

На Глинище мы соорудили крепость. Выбрали подходящую яму, натаскали сухих комьев глины, дерна, что нарыли свиньи, — и получились стены. Целых два дня развевалось над ними наше непобедимое знамя. А теперь там засели хуторяне: Петька Смык и его смыковцы. Так что маневров сегодня не предвидится, а будет штурм.

— Играй возле дома! — приказал я Глыжке. А он насупился и тоже рвется в бой.

— А, пусть идет, — великодушно разрешил Санька.

Вскоре собралось все наше войско. Кроме нас с Санькой и Глыжки здесь были Коля Бурец, Митька Малах и еще с десяток ребят поменьше.

Боевые действия начались атакой. Хуторяне встретили нас дружными залпами, пустив в ход куски дерна. Бросились врассыпную с тревожным гоготом гуси. Коза, пасшаяся неподалеку от крепости, сорвалась с привязи и с жалобным меканьем потащила домой веревку с железным шкворнем. По дороге ее обошел белолобый бычок. Мы наступали и отступали, наступали и отступали хуторяне, были кавалерийские атаки и засады, синяки и шишки, рукопашные схватки и порванные штаны, скрытные отходы и колючки репейника в коленках и ладонях.

Уже с луга проехали на подводах девчата с песнями, прошли утомленные косари, вернулись с пастбища коровы, а битва на Глинище не кончалась. Была угроза, что она затянется до ночи. И лишь Санькина мать установила мир на земле. Она пришла на поле боя с лозиной, и наш Чапаев, делая обходные маневры, пустился домой. Тогда и остальное войско вспомнило, что оно еще не обедало, хотя пора уже ужинать.

Нас с Глыжкой встретили дома далеко не так, как встречают победителей, особенно меня.

— Что, явился? — хмуро спросил отец. — Вот уж беда моя. Хоть ты ему кол на голове теши.

— А боженька! — оглядев нас с ног до головы, только и сказала мать.

Бабушка, как всегда, пророчит:

— Не к добру они развоевались, Ой, не к добру!

5. МЫ С САНЬКОЙ — БЕЗОТЦОВЩИНА

Не успели мы привыкнуть к электричеству, как Иван Буслик и еще какие-то мужчины снова начали лазить по столбам и тянуть новые провода. Однажды они остановились и возле нашего двора. Ноги у Буслика — как бригадирская «коза», которой меряют поле. Прошагал он раз-другой от столба до хаты, измерил расстояние, а потом поставил между окнами лестницу и давай орудовать сверлом. Бабушка всплеснула руками:

— Да что ж это ты, хлопче, снова стену дырявишь? Зимой же весь дух из хаты вон выйдет.

А Буслик сидит на лестнице и зубы скалит:

— С музыкой, старая, жить будешь. Попляшешь — глядишь и согрелась.

И верно, вскорости зазвучала в хатах музыка. У Саньки радио круглое и черное, как сковорода. А у нас в красном углу, под образами, стоит небольшой ящик. Покрутишь ручку, и этот ящик как врежет «Лявониху», так почище получается, чем у Адама, известного на всю деревню гармониста. А то и сказку расскажет: «Жили-были дед да баба…»

Глыжка на это чудо надивиться не может. Я и сам никак в толк не возьму, почему оно говорит: язык там какой-нибудь железный есть, что ли?

Выбрав момент, когда в доме никого не было, мы с Глыжкой решили посмотреть, как устроено радио. Отодрали клещами заднюю стенку ящика и залезли внутрь чуть ли не с головой. Никакого языка там не оказалось: одни железки да проволочки. Попробовали гвоздем — прилипает.

— Магнит, — объяснил я Глыжке.

Мы рассматривали радио, ощупывали со всех сторон, пока оно не испортилось. Круть-верть — молчит, верть-круть — как в рот воды набрало. Кое-как сгребли все в кучу и ходим сами не свои.

На другой день к нам снова пришел Иван Буслик. Отец позвал. Посмотрел Буслик сперва на радио, потом на нас с Глыжкой и заговорщицки подмигнул. Он поковырялся немного в проволочках, ящик пошипел, покашлял, будто прочищая горло, и строгим незнакомым голосом произнес: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

Отец так и подскочил.

— Что это?

— Кажись, война, — неуверенно ответил Буслик, потом сгреб свои плоскогубцы, отвертки, винтики-болтики и, махнув рукой на бутылку, которую отец поставил на стол, выбежал из хаты.

Война. Отец надел шапку и тоже хлопнул дверью.

Что такое война, я знаю. Война — это когда отцу приносят из сельсовета повестку, чтоб он поскорее собирался в какой-то там военкомат. Мама начинает плакать и хлопотливо пихать что попало в отцовскую дорожную сумку. Бабушка тоже снует по хате из угла в угол и твердит, что, мол, какой только напасти на человека не придумают. И у меня скребут на душе кошки, но держусь, стараюсь не заплакать. Я — мужчина.

На моей памяти отец один раз уже ходил воевать. Ушел летом, а вернулся только весной. Весной прошлого года. Подарки принес: красноармейскую шапку, ремень и обмотки. В шапке с красной звездой красовался я, ремнем он сам подпоясывался, а обмотки отдал маме. Из них хорошие лямки вышли. Мама носила на базар молоко, овощи и все нахваливала те обмотки: прочные, мягкие, плечо не режут.

Дня через два или три после того, как Буслик починил радио, отец снова получил повестку. И вот у нас полная хата родни и соседей. Первым пришел дед Николай — отцов дядя. У него большие буденновские усы и седая голова. Кажется, он только что приехал с мельницы и не успел отряхнуть мучную пыль с волос. Дед поздоровался, сел на скамью и сказал:

— Ну вот… дожили, будь оно неладно!

Затем скоком-боком прошмыгнул в хату наш сосед Захар Малявка. Несколько лет назад ему бревном в лесу переломило ногу. С тех пор, наступая на нее, он как-то смешно подпрыгивает. Видно, потому и прозвище за ним закрепилось — Скок. Спроси у людей, где Захар Малявка живет, так некоторые пожмут плечами и станут припоминать, кто же это такой. А скажи Скок — сразу покажут.

Дядя Захар поставил свою палочку возле порога и, бойко поздоровавшись, спросил:

— А мои ж вы голуби, что ж это будет?

Никто ему не ответил. Все промолчали.

Другой сосед, дед Мирон, хмурый и молчаливый, лохматый и здоровущий, как медведь, не пришел. У него у самого гости. Сына отправляет — Василя. Мы с Санькой рады этому.

Только вчера дед сулился пообрывать нам уши — в саду у него побывали. И кто знает, как бы он поглядел на нас, если б зашел в хату.

Моя тетя Марина явилась со своим мужем дядей Андреем. Сама она маленькая, кругленькая, словно пышка, зато дядя Андрей худой и длинный, как жердь. На войну он не пойдет. Говорят, у него сотлело нутро.

— Слава богу, такие там не нужны, — радуется тетя.

— Не беспокойся, и здесь хлебнешь горя, — урезонивает ее дядя Андрей.

Само собой разумеется, мы с Санькой тоже тут как тут. Без нас, как без соли.