Мгновение — и плац опустел.
Уже неделю шли приемные испытания на первый курс Военно-морской медицинской академии. В огромных мрачных казармах бывшего Гренадерского полка на набережной реки Карповки жили вызванные на экзамены выпускники средних школ. Кандидатов было так много, что даже отличники, имевшие право поступать вне конкурса, должны были наравне со всеми сдавать одиннадцать предметов.
Ежедневно Анохин зачитывал длинные списки отчисленных. Пока он читал, над строем висела гнетущая, напряженная тишина. Только одни парень, белобрысый, в домотканой рубахе, вышитой затейливыми узорами, вел себя странно: улыбался, временами негромко и безмятежно что-то мурлыкал себе под нос.
— Ты чего это распелся? — шепотом спросил его сосед.
— Чо? — громко переспросил белобрысый и, поняв, заулыбался. — Я, паря, экзаменов сдавать не буду. Меня и так примут.
— Это почему? — спросили сзади. — На каком основании?
Неожиданно Анохин замолчал, быстро приблизился к строю:
— Не держали язык за зубами? Вот вы, вы и вы, — он ткнул пальцем, — Ко мне! За разговорчики в строю объявляю каждому по одному наряду вне очереди. Немедленно отправляйтесь драить гальюн!
Ребята неумело, но послушно сделали шаг вперед.
В строю раздался смех, но под взглядом Анохина сразу же смолк.
В просторном гальюне Солдатского корпуса было чисто. Сделанный навечно из гранитных плит, отполированный тысячами солдатских ног пол блестел. Прочно вбетонированные унитазы, над которыми сто лет назад нависали упитанные гвардейские зады, были недавно покрашены. В нос шибал неистребимый запах хлорной извести. Убирать было нечего.
— Тут и делов-то, ребята, ничего, — засмеялся белобрысый в домотканой рубахе. — Бабка Параскева и полтуеска грибов не насобирает.
— Какая Параскева? — не понял синеглазый. Когда он заговорил, во рту у него блеснула золотая фикса.
— Присказка у нас такая, — весело засмеялся белобрысый.
— Па-ра-ске-ва, — медленно, по слогам повторил синеглазый и внимательно посмотрел на белобрысого. — Ты откуда, родимый?
— Издалека мы. Из самого Жиганска, — охотно сообщил белобрысый.
Синеглазый присвистнул.
— Где же такая столица расположена? В каком таком чудо царстве-государстве?
— На Лене стоит. Река такая. Не слыхивал про нее?
Неожиданно на пороге гальюна выросла новая фигура — черноволосый губастый юноша в сером костюмчике.
— А тебя за что? — спросил синеглазый.
— За то же, что и вас.
— Ладно, парни, водой побрызгаем, покурим спокойно и по койкам, — предложил синеглазый. — Посидели и будя.
— Отхожие места уборщице положено убирать, — ворчал губастый. — И потом, что это за команда: «Кандидат Зайцев, ко мне!» Так только собак подзывают, а не людей.
Лицо юноши нахмурилось, толстые губы обиженно поджались.
— Про уборщиц, друг, забудь, — заговорил молчавший до этого стройный широкоплечий парень. Он был обут в хромовые сапоги, и они приятно поскрипывали, когда он ходил по гальюну. — Служба военная. Привыкать нужно. А сейчас, ребята, давайте познакомимся. — И, по очереди протянув всем крепкую руку, представился: — Алексей Сикорский, из Житомира. У меня отец военный, командир батальона.
— Петров Василий Прокофьевич, — сказал белобрысый, расчесывая пятерней непослушные, падающие на лоб, волосы. — Охотник я, и батя — охотник.
Синеглазый, с золотой фиксой — Павел Щекин. Он единственный ленинградец. Толстогубого юношу звали Миша Зайцев. Его отец профессор-терапевт, мать — детский врач. Он тоже коренной питерец, родился здесь и вырос, но вот уже третий год, как отца избрали заведующим кафедрой в Киеве, и они живут там.
— Предлагаю, ребята, держаться вместе, помогать друг другу, — сказал Алексей.
— Давайте, — охотно согласились остальные. Они уселись рядком на широкий подоконник. Павел и Алексей закурили.
Отсюда, с третьего этажа Солдатского корпуса, была хорошо видна Выборгская сторона. Солнце еще полностью не зашло. Оно низко висело над горизонтом, лучи его шли параллельно земле, и легкие облака на небе словно присыпала золотая пыль.
— Красиво, — задумчиво сказал Алексей, глядя в окно. — Одно слово — Ленинград.
— Старый дом. Видать не одну сотню лет стоит, — проговорил Васятка, с удивлением рассматривая толстые, как в крепости, стены. — Интересно, что здесь раньше было?
— Могу рассказать, — охотно отозвался Миша Зайцев. — Будете слушать?
— Бреши, все равно делать нечего, — великодушно разрешил Пашка Щекин.
— У моего отца был пациент — знаменитый шахматист Ильин-Женевский. Он был комиссаром этого Гренадерского полка, в семнадцатом году перешедшего на сторону революции. Кажется, он даже собирался написать его историю… — Миша умолк, посмотрел на ребят. Он был самолюбив и, если бы заметил, что ребятам неинтересно, немедленно перестал бы рассказывать. Но они внимательно слушали. — Полк этот был сформирован почти двести лет назад. Отличился в войне 1812 года с Наполеоном, потом участвовал в восстании декабристов. А сочинение позавчера мы писали в той комнате, где проходила седьмая апрельская конференция РСДРП, на которой выступал Ленин.
— Силен, малый, — восхищенно сказал Паша и внимательно посмотрел на Мишу. — Признайся, специально прочитал, чтобы нас удивить?
— Зачем? — обиженно произнес Миша. — История Петербурга наше с папой увлечение. Я, например, знаю, что раньше Гренадерские казармы назывались Петровскими, что строил их Луиджи Руска. Именно по его проекту были созданы эти портики, карнизы с модульонами, пилястры. Здесь долго жил Блок со своей матерью и отчимом — офицером Гренадерского полка Кублицким-Пиоттухом.
— Не голова, а Дом советов. Верно, пацаны? — Пашка посмотрел на сидящих рядом ребят, одобрительно похлопал Мишу по спине, потом не спеша вытащил из кармана старинные часы-луковицу, щелкнул крышкой. В последних лучах заходящего солнца ослепительно блеснуло золото. — Пошли, босяки, спать.
Пашка Косой — ученый муж
В конце тридцатых годов жители улиц, примыкавших к Балтийскому и Варшавскому вокзалам, возвратясь из поездок или с работы, часто находили свои дома обворованными. Грабители очищали квартиры зажиточных семей, где было чем поживиться. Но не брезговали и мелочами — развешенным во дворах стираным бельем, старой одеждой, вынесенной для проветривания, папиросными лотками. Жулики были неопасные, «мокрых» дел и вооруженных грабежей за ними не числилось. Правда, однажды сбросили с крыши кирпич на голову участковому, но все обошлось благополучно — кирпич пролетел мимо. Особенно буйствовали шайки на Лиговке, в Чубаровом переулке и на улице Шкапина. Дворничиха, баба Настя, уверяла, что в ее домах нет ни одной квартиры, где бы не побывали воры.
— Последняя я осталася, — рассказывала она. — Что было поценней, в ломбард отнесла. Кажный день жду, что нагрянут окаянные.
В глубине одного из дворов стоял скрытый от улицы четырехэтажным кирпичным домом скромный давно не крашенный флигелек, в котором помещалась какая-то железнодорожная контора. На чердаке этого флигеля и устроила свою «малину» одна из шаек.
Почти каждый вечер в «малине» появлялся Пашка Щекин.
— Ученый муж пришел, — радостно приветствовала его рыжая девица с выщипанными бровями по кличке Помидора, подруга Валентина — главаря шайки. — Тошно стало. Развей скуку, Косой, сыграй что-нибудь.
Пашка кивал, брал со стены гитару, пел:
В бананово-лимонном Сингапуре, Когда под солнцем клонится банан, Вы грезите весь день на желтой шкуре Под дикий хохот обезьян.
У Пашки небольшой, но приятный тенор, хороший слух. И сам он ладненький такой мальчик, симпатяга. Хоть рисуй на рождественскую открытку. Почему Валентин назвал его Косым — никто не знает. И сам Пашка тоже. Назвал и назвал. У них в «малине» вся братва не под своими именами, а под кличками. «Ученым мужем» его зовут потому, что он один из всей компании заканчивает десятилетку.
