Андрей понимал, что стал невольным свидетелем чужого телефонного разговора, и постарался вести себя как можно тише, пока не скрипнули дверью: кто-то зашел в комнату. Но кто? Понятно, что не Ираида и не Дина, неужели Зоенька?
То, что он оказался посвященным в разговор Зоеньки, вызвало в нем неприятное чувство брезгливости. И еще было непонятным: почему хозяйка скрыла от него телефон, может, просто забыла?
Он вздрогнул от шороха: в дверях возник темный силуэт. Дина?
— Поспать не дадут, — она недовольно проворчала еще что-то, потом напилась воды прямо из-под крана. — А ты чего не спишь?
— Да вот покурить вышел, а тут…
— Не обращай внимания. Разве Ираида не предупредила тебя? Старые, они же как дети: выдают желаемое за действительное. И мы с тобой такими будем, никуда не денемся.
Она привычным жестом подняла руки и поправила волосы, помедлила немного, потом решительно направилась к себе.
— Дина!
Она остановилась в темноте.
— Ну чего тебе, квартирант? — отозвалась она тихо и устало, словно ей трудно было говорить.
Андрей двинулся на голос, темнота делала его смелым, и шел он до тех пор, пока не почуял волнующий запах ее кожи, сухих, чуть блестевших от голубого оконного света волос. Рука поймала горячее упругое плечо Дины.
— Ты чего?
Он подошел ближе и обнял ее.
— Андрей, тебя ведь Андреем зовут? Нехорошо это, — прошептала она, почти касаясь губами его уха. — Слышишь?
— Можно к тебе?
— Зачем? Ты что?
— Ну просто, в гости.
— По ночам в гости не ходят. У тебя что, бессонница?
— Вот-вот, она самая.
— Так ты почитай.
Волнение Андрея передалось Дине, но она продолжала вести этот странный, бесконечный разговор, хотя голос ее уже дрожал да и сама она вся словно погрузилась в жаркое, наполненное томлением неожиданное чувство.
— Читать нечего, разве что газеты…
Она открыла дверь, и Андрей, оглушенный биением собственного сердца, проскользнул за ней в комнату.
— Садись, — сказала Дина, и в эту минуту вспыхнуло темно-красное пятно маленького ночника в изголовье постели и осветилась часть комнаты, отгороженная темной плотной тканью.
— Садись, — повторила она, усаживаясь на кровать и зябко подбирая под себя ноги. Рукой она указала ему на низкое кресло рядом с собой. — Видишь, как я разгородила комнату, почти две получилось, а то ни почитать ночью, ни повязать…
Андрей, все еще не придя в себя, не нашел ничего лучшего, как спросить, что она читает.
— Разное… — Она взяла со столика, на котором стоял ночник, книгу. — Вот это, например, стихи. Автора не выговорю, они японские, но хорошие… Белые стихи, понимаешь? Рифмы нет, но они поются, да так ладно, что не замечаешь отсутствия рифмы. Красивые очень.
Она положила книгу на место и осторожно посмотрела на Андрея.
— Хочешь, я угадаю, о чем ты думаешь? — сказала она. — Ты хочешь сейчас засыпать меня вопросами и не знаешь, с чего начать, ведь так?
— Так.
— Не надо… Живу себе и живу…
— Ты плакала сегодня… Если не хочешь, можешь не говорить.
— Да ты и сам все знаешь, — она усмехнулась, — не поверю, чтобы Ираида тебе ничего не рассказала.
— Так, в общих чертах.
— Я не могу больше так! — вдруг вырвалось у нее, и она, закрыв лицо ладонями, заплакала. Плечи ее поднялись, и Андрей, пересев к ней, обнял их и, успокаивая Дину, гладил ее по голове, как маленькую, вытирал выкатившиеся из-под плотно прижатых ладоней слезы, говорил что-то такое нежное, теплое, отчего у него самого все сжалось внутри, прониклось пониманием, и ему захотелось самому рассказать ей о своем, о чем-то самом сокровенном, наболевшем, чтобы как-то успокоить ее, утешить.
— Зачем он тебе? — спрашивал он, доставая носовой платок и вытирая ей черные потоки размокшей туши и промокая ресницы. — Ведь ты от него только плачешь…
— Он хороший человек, — прошептала прерывистым голосом Дина, еще не успокоившись от плача. — Ты не подумай, я не себя успокаиваю, он и правда хороший, только я устала так жить, понимаешь?
— Ну хочешь, я спущу его с лестницы, когда он еще раз придет?
— Ты что?! — Она замахала руками. — Ты с ума сошел! Ты же многого не видишь и не понимаешь. Я же одна не поставлю Антона на ноги, у меня образования нет, ничего нет… Мы познакомились с Липатовым, когда я еще в десятом классе училась. Я думала, что он женится на мне, хотя мама не раз говорила, когда жива была, что, мол, не твоего он круга, что жену будет брать ровню, так-то… Но я не слушала ее, не верила, а если честно — не хотела верить… — У него семья?
— Да, жена, двое детей. Весь город знает, что Антон его сын, а ему хоть бы что, приедет, когда захочет, уедет, когда вздумается, а ты сиди и жди его.
— Может, вам с Антоном уехать куда-нибудь?
— Ой, — она качнула головой. — Да кому мы, такие хорошие, нужны? Что ты говоришь, Андрей, никуда я от него не денусь, и он это знает…
— ..Потому так себя и ведет.
— Знаешь, а ведь он, поговаривают в городе, скоро уедет. Это неточно, конечно, сам-то он молчит, не говорит, но поговаривают люди, что зовут его в Москву. У нас ведь всех хороших людей почему-то в Москву забирают, на повышение… Вот что я тогда делать буду — не знаю. Они ж меня съедят здесь!
— Кто?
— Да все! — Она как-то сникла, плечи ее опустились, а лицо стало безразличным. — Вот это будет дело…
Она встала, запахнула плотнее халат и, повернувшись к Андрею, сказала:
— А знаешь, что я в этих стихах вычитала? Оказывается, жалость — это тоже любовь, одно из ее проявлений.
Она раздвинула ширму и исчезла в темноте другой половины комнаты, но скоро вернулась, села на постель, как-то задумчиво посмотрела на Андрея и выключила свет.
Он вернулся под утро и, уверенный, что Ираида Аркадьевна ничего не слышала, крепко проспал несколько часов.
Проснулся от шума, выглянул в окно и обомлел: насколько хватал глаз, двор заполнили кошки. В промозглой голубой сырости они жались друг к дружке, поджав мокрые от дождя хвосты, и голодные глаза их были устремлены на стоящую среди них Зоеньку.
Серьезная, тепло одетая, в своих резиновых ботах и с кастрюлькой в руках, она деловито разговаривала со своими питомцами:
— Ах ты моя Церлиночка! Что же это ты, милочка, от минтая морду воротишь? Иль харчи где лучше нашла? Ферапоша, бедолага, где же тебя так поободрали? Совсем свою Зою забыл, а я тебе вот супец принесла.
Ираида Аркадьевна, расчесывающая волосы перед зеркалом, усмехнулась:
— Что, удивился? Благотворительность, она, мой друг, присуща только людям. Ведь если разобраться, то и смешного в этом ничего нет. Она живет этим и всю пенсию ухлопывает на рыбу и молоко.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
