Читаем без скачивания Истории, рассказанные у камина (сборник) - Артур Дойл

Может показаться некрасивым, что я пишу об этом теперь, когда Гудини покинул сей мир, но о том, что я пишу сейчас, я заявлял и при его жизни. Я очень сдержан в своих оценках и все же должен напомнить, что важность этого вопроса намного выше любых мирских соображений и что честность Крандонов все еще подвергается сомнению многими на основании не только тех ложных обвинений, которыми пестрели газеты, но и тех, которые со всех подмостков выкрикивал Гудини с такой неистощимой энергией и яростью, которая наводила страх и лишала дара речи многих друзей истины. Сам Гудини не понимал всей серьезности своих действий и их последствий. Крандоны – добрейшие и терпеливейшие из людей, относящиеся к самым злобным нападкам в свой адрес совершенно спокойно и даже добродушно. Однако существуют другие силы, неподвластные человеку, и с того достопамятного дня над Гудини начала сгущаться тень. Его нападки на спиритуалистов становились все более и более беспочвенными, пока это не приобрело форму мании. Хоть как-то объяснить это можно было бы, разве что предположив, что он получал за это деньги от неких религиозных фанатиков, хотя лично я отбрасываю подобное обвинение. Да, действительно, чтобы сохранить хоть какую-то видимость присутствия здравого смысла в своем поведении, он заявлял, что атаки его направлены лишь на нечестных медиумов, но когда он тут же утверждал, что честных медиумов не существует, становилось понятно, что умеренность его скорее притворная, чем искренняя. Если бы он почитал отчеты Национальной ассоциации американских медиумов, он бы увидел, что этот представительный орган проводит намного более эффективную работу по борьбе с мошенниками, чем он, поскольку обладает знаниями, необходимыми для того, чтобы отделить истинное от фальшивого.

Я предполагаю, что в то время, с точки зрения страховщиков, по состоянию здоровья Гудини был самым надежным клиентом его возраста в Америке. Он постоянно тренировался и не употреблял ни алкоголя, ни табака. И все же тревожные предупреждения доносились со всех уголков континента. Он сам постоянно упоминал об этом во время выступлений перед публикой. На одном из спиритических сеансов, проводимых у меня дома за несколько месяцев до его смерти, я сам получил послание: «Гудини обречен, обречен, обречен!» Я настолько серьезно воспринял это предупреждение, что написал бы ему, если бы имел хоть каплю надежды на то, что мои слова как-то на него подействуют. По своему опыту я знал, что все мои письма, даже сугубо личного характера, он всегда предавал огласке, так что предупреждение с моей стороны для него стало бы только лишним поводом посмеяться над тем, что я считаю святым делом.

Однако месяцы шли, из независимых источников появлялись все новые и новые предупреждения, и в конце концов и у меня, и, как я думаю, у Крандонов стали возникать серьезные опасения относительно его безопасности. Несмотря ни на что, он оставался таким приятным человеком, что даже жертвы его самых жестоких нападок не хотели, чтобы с ним случилось что-нибудь действительно серьезное. Но он продолжал неистовствовать, и тень над ним сгущалась. У меня в Америке есть друг, который выступает в прессе под псевдонимом Самри Фрикелл. В действительности это Фултон Аурслер{11}, неплохой романист, чей «Приемыш Луны», по моему мнению, является одним из лучших романов нашего времени. Аурслер был близким другом Гудини, и я получил от него разрешение процитировать некоторые из его писем.

«Вы знаете его так же хорошо, как я, – пишет Аурслер. – Вы знаете, насколько безграничным было его тщеславие. Вы знаете, как любил он осознавать свою важность. Но мне поведение Гудини в течение последних трех месяцев его жизни показалось весьма необычным. Он мог звонить мне по телефону в семь часов утра в сварливом настроении. Он мог целый час рассказывать о том, как он нужен и как прекрасно у него идут дела. В голосе его слышалась истерическая, почти женская нотка отчаяния, словно он обеими руками пытался пробить стену извечной предопределенности.

Во всех этих случаях Гудини демонстрировал четкое понимание близкого конца. И осознал это я не после его смерти, я говорил об этом и тогда. У меня нет сомнений в том, что Гудини чувствовал приближение конца, но не понимал, что это означало смерть. Он не мог понять свои чувства и ненавидел их, душа его разрывалась от негодования».

Через какое-то время он позвонил тому же другу, и на этот раз терзания его обрели уже более определенную форму. «Я обречен, – сказал он. – Я имею в виду, что в спиритических кругах по всей стране мне предсказывают смерть». В это время он находился в отменной физической форме и готовился отправиться в новое турне по мюзик-холлам. Этому турне суждено было стать для него последним. Через несколько недель он умер.

Обстоятельства его смерти во многом весьма необычны. Одиннадцатого октября с ним произошел болезненный, но, как все посчитали, незначительный несчастный случай, когда во время представления он получил травму лодыжки. В прессе не придали этому большого значения, но те, кто имел другие источники информации, были настроены более серьезно. Тринадцатого октября джентльмен, которого я цитировал выше, получил письмо от медиума миссис Вуд.

«Три года назад, – говорилось в этом предвещающем беду послании, – от духа доктора Хеслопа я услышала такие слова: “Над Гудини нависло черное облако”, и далее он предсказал, что беда случится с ним во время представления на сцене театра перед зрителями. Сейчас доктор Хеслоп говорит, что его травма серьезнее, чем сообщается в газетах, и что на этом карьера Гудини закончена».

Мрачное пророчество сбылось, хотя поврежденная нога была лишь прелюдией к еще более страшной беде. Выглядело это так, будто некая мантия, хранящая его от несчастий, по какой-то причине вдруг исчезла. Поврежденная лодыжка продолжала доставлять ему боль, хотя еще несколько недель он продолжал выступать. В Монреале кто-то из зрителей криком с места выразил свое недовольство тем, с какой агрессивностью он выступал против последователей спиритуализма, и в частности, против меня. Подобные нападки он не воспринимал слишком серьезно, поскольку частью его кипучей натуры было считать любого, кто придерживался иных, не его взглядов, либо простофилей, либо подлецом. Он мужественно боролся с болью, которая, очевидно, терзала его постоянно, но уже менее чем через две недели, выступая перед публикой в Детройте, Гудини потерял сознание, и его отвезли в больницу, из которой живым он уже не вышел.

Смерть его сопровождалась рядом особенностей. В пятницу двадцать второго октября он отдыхал у себя в номере, лежа на диване и читая письма. Было примерно пять часов вечера. За несколько дней до этого он прочитал лекцию в университете Макгилла{12}, и в тот вечер с обычной вежливостью позволил зайти к себе нескольким студентам, которые хотели посмотреть на великого мага поближе. Рассказ одного из этих молодых людей о том, что произошло потом, стоит привести дословно.