Папа Чистильщик со звоном упал на заплеванный пол и, разбрасывая бусины крови, откатился к дальней стене с зеленой фосфоресцирующей надписью: «НУЖНЫ ДОНОРЫ. УВЕРУЙ В ПЛАСТИКОВОГО ИИСУСА».
— А-а-а! Он убивает меня! Нарик убивает меня! — хватаясь за окровавленную руку, визжал краб.
Я обернулся.
В нашу сторону, сминая тяжелыми сапогами газетные листы, устремился патруль. Пять мохнатых физиономий, и всем руководит баба. Ее глаза были живой татуировкой.
Я бросился туда, куда откатилось зерно: три шага, рывок, черные полы пальто хлопнули, будто крылья. Папа был теплый и охоч на прикосновения. Я сунул его во внутренний карман пальто. Превозмогая боль, мой краб смеялся надо мной, предвкушая мою незавидную участь.
Я не мог спустить ему это с рук. Никто не смеет потешаться надо мной.
Я выхватил из-за пояса револьвер и спустил курок. Выстрел вороньей песней разнесся под стылыми бетонными сводами. Крики, визги, вой — высшая степень признания вашего успеха. Кровь и мозги пурпурным фейерверком рванули на плитку. Краб стал сползать на пол кучей ненужного хлама — глаза распахнуты в удивлении, изо рта ползет красная змея. Он отыграл свой спектакль в этом театре грешников, и ушел на заслуженный отдых. Да, жизнь обтесала его, но передышки и там, на Небесах, ему никто не подарит. Он будет просить милостыню под воротами в Рай, и Белый Босс будет философствовать, проезжая мимо на черном лимузине: «Ты не хотел, чтобы мир обтесал тебя так сильно и больно? О, мой сердечный друг, неужели ты думаешь, будто меня это заботит? В самом деле, мне плевать. Молись и поглощай, сын мой — в этом вся суть. Молись и поглощай». И пустая бутылка «Джонни Уокера», выброшенная из тонированного окна лимузина Белого Короля, разобьется на тысячу мелких осколков, и будут осколки жалить краба, нашептывая: «Так мир разбил твои мечты, так чертов мир сокрушил тебя в Его порно…»
Я оттолкнул в сторону какую-то старую ведьму, вопящую гадким надтреснутым голосом о возмездии. Ведьма отлетела к стене, щелкнули вставные челюсти. Выбросив вперед иссохшую руку, она взвыла:
— Внемлите, внемлите! Это сатана! Он пришел собрать урожай наших душ!
Я пообещал ей: когда она попадет в ад, я лично займусь ею. Старуха была в восторге — по-видимому, от избытка религиозного рвения, она пронзительно завизжала. Этот звук. Этот потрясающий звук триумфа!
Люди с криками, руганью и аханьями разбегались в разные стороны, освобождая мне путь.
— Прочь, прочь с дороги, печальные мудаки! — горланил я во всю глотку.
Я взбежал вверх по эскалатору, едва не столкнув вниз некоего явно закинувшегося мощными колесами типа, и выскочил под серый свод столичных небес. Прекрасная панорама безысходности. Прохожие оборачивались, живо реагируя на механически чеканящиеся предупреждения севшего мне на хвост патруля. Но у меня был Папа и с ним я был новым богом. С ним я вновь был богом — чертовски собой!
Константин припарковал свою угнанную развалюху — образец полнейшего отсутствия стиля ушедшей эпохи — на обочине, напротив низкопробного ларца «Религии на любой вкус». Я подскочил к машине и рванул заднюю дверцу. Константин обернулся с переднего сиденья, кружевная рубашка расстегнута, оголяя белую линию ключиц и ямочку, в которой, словно в сети из кошачьих шагов, дремал рыбий глаз.
— Где Папа?
— Папа у меня. А теперь рви прочь! Рви так, точно за тобой спустили свору псов Преисподней!
— Вау! Клевая тусня! — Это была нимфетка.
Девчонка пристегнула ремень безопасности, ее кукольное личико светилось от предвкушения. Я начинал понимать, почему Константин выбрал ее. Парочка развратных оторв. Они верили в то, что хотели, брали от жизни по максимуму, выжимали из нее все соки. Дети были очаровательны в своей безбожности. И они эксгумировали мое сердце — я вновь был самим собой. И револьвер вновь пел в моей руке.
Да, черт, все просто зашибись! Клевая тусня!
Бритоголовый малыш сидел рядом со мной и судорожно впивался пальцами в острые коленки.
— Лови кайф, детка, — посоветовал я ему. — Пристегнись и лови, мать твою, кайф.
Машина с визгом сорвалась с места, сшибая табличку: «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА».
— На кой черт ты их соблазнил? На кой черт ты раздразнил синих?! — заорал Константин, выворачивая руль и чудом не размазывая по асфальту переходившую через дорогу стайку старья из дома престарелых. Они бросились на асфальт, словно ища поддержки и утешения в его непоколебимой тверди. — Чертовы мумии! — возопил входящий в кондицию маньяка парень. — Смерть — это высшая идея! Смиритесь со своей ветхостью!
У тощего старикана в малиновом котелке пошла пена изо рта. Константин демонически захохотал и ударил по газу. Я убрал руку от револьвера, простив чуваку его слабости.
Мы пронеслись мимо черного рынка, вниз по склону, к планетарию, и еле вписались в поворот направо. Архисложный маневр, особенно когда за рулем минус-человек плюс-маньяк. Черный зев туннеля сомкнулся вокруг нас. Голограммы, мигающие стрелки, предупреждения, лимиты — яркие звезды на черноте бетона. Здесь царило оживленное движение — организованный хаос.
На светофоре к нашей машине подскочили какие-то сектанты, размахивая брошюрками и мини-библиями. Очень скоро терпение Константина приказало долго жить — поливая все непечатными словами, черноволосый рванул с места так, что машину повело, сектанты с криками отскочили прочь, порыв ветра вырвал у них из рук листовки и закружил в страстном танце. Константин врубил четвертую передачу и, распевая молитвы, понесся к свету, к кислотной серости столицы. Погони не было, но ему давно было плевать — он просто нарушал все возможные и невозможные правила, несся по заасфальтированным артериям Районов Упадка и, неизменно хладнокровный, наслаждался вседозволенностью.
Девочка наклонилась и поцеловала его. Он положил руку с массивными перстнями ей на колено.
Они были иконами классики. Вампир и Лолита.
Нами с Агнией, какими мы когда-то были.
* * *
Огромная алеющая буква «Ф» накачивала воздух демоническим свечением, зависнув над нашими головами. Сладкие обещания о таящей во рту булочке, пикантном кетчупе, выращенной в огромных чанах псевдоплоти (Без сосудов, сухожилий, страха — чистый продукт! Друг, не отказывай своему будущему!), а также о калорийных синтетических начинках и обжигающем каппучино. Вы должны это попробовать!
Мы с трудом вписались во въезд на стоянку фаст-фуда, Константин дал по тормозам, и машину здорово дернуло. Туман пламенел, отсвечивая алым. Не воздух, а сгусток клубничного желе. Человек-Цыпленок любил всех, кто приезжал к нему на «Ферму» отведать его гипернатуральные продукты. А особенно он любил маленьких детишек — девочек и мальчиков, — когда они залазили на его пушистые коленки и нашептывали о своих мечтах. Подонок отсидел за педофилию, что, впрочем, сделало его еще более популярным. Голограмма его оперенного лика раскачивалась рядом с божественной «Ф», нависая над улицей подобно призрачной эманации.
