Дэвид (8 лет), другой асоциальный ребенок. Приход ко мне был для него альтернативой исключения из школы из-за «сексуальных и связанных с туалетом навязчивых идей» и каких-то неопределенных защитных действий по отношению к некоторым мальчикам и девочкам. Он единственный ребенок талантливого, но депрессивного отца, который иногда лежит в кровати по несколько дней без видимых на то причин, и матери, которая — как она сама призналась — очень невротична из-за беспокойства по поводу сложившейся в доме ситуации. Мать оказала мне превосходную поддержку.
Как большинство делинквентных детей, Дэвид сразу же располагал к себе любого, кто не находился с ним в длительном контакте. Действительно, с тех пор как началось лечение, не было ни одного неприятного происшествия, но мне сказали, что, находясь в чьем-то обществе долго, он становится надоедливым, требующим, чтобы его заняли. Его знания о внешней реальности удивительны, хотя и типичны для делинквента.
В начале работы он сказал мне: «Надеюсь, я не надоедаю тебе». Этот факт в совокупности с тем, что мне сказали родители о постоянном надоедании им, а также мой опыт в подобных случаях моей практики (относящийся к тому времени, когда я многого не понимал о внутренней реальности), настроили меня на подготовку к утомительному случаю.
Однажды, когда я описывал лечение делинквентного ребенка на семинаре, доктор Ernest Jones отметил, что есть практический вопрос, не ограничивающийся этим случаем, а именно: неужели невозможно избежать истощенности, работая с делинквентом? Потому что, если это так, существуют серьезные ограничения в работе с подобными случаями. В то время, однако, доктор Schmideberg работала с делинквентным ребенком, не испытывая серьезных трудностей в проведении анализа, поэтому я почувствовал, что то, что доктор Jones имел в виду, касается ошибок в моей технике.[6]
Цель утомить меня вскоре заявила о себе, но перед этим был возможен хороший анализ. Игра в основном с маленькими игрушками дала возможность Дэвиду предоставить мне и себе изобилие фантазий с большим количеством деталей.[7]
Через несколько дней стало заметно, что Дэвид бежит от тревог, принадлежащих глубинным фантазиям, к внешнему миру, улицам, которые были видны из окна, и к миру за моей дверью — особенно к лифту. Пространство комнаты стало его собственным внутренним пространством, и поскольку ему приходилось общаться со мной и с содержимым моей комнаты (отцом и матерью, колдунами, призраками, преследователями и т. д.) он вынужден был использовать способы контроля над ними. Сначала он должен был утомить их, так как боялся, что не сможет их контролировать, — я чувствовал, что в этом он демонстрирует некоторое недоверие к всемогуществу. У меня были доказательства суицидального импульса на этой стадии. Вместе с необходимостью утомить меня, развивалось желание спасти меня от истощения, т. е. как хозяин-эксплуататор он брал на себя огромную работу, чтобы его раб не истощился. Он давал мне обязательные периоды отдыха.
Вскоре стало ясно, что это именно он истощен, и проблема усталости аналитика была постепенно решена с помощью интерпретации его собственного истощения из-за контроля внутренних родителей, которые истощали друг друга также, как и его.
Однажды так случилось, что Дэвид пришел ко мне в 11 часов в День Перемирия. Вопрос соблюдения ритуала этого дня его крайне интересовал; не только потому, что его отец воевал на войне, но и, как он уже обнаружил раньше (перед анализом и в связи с анализом), у него был интерес к улицам и к движению на них, как к образцу неподдающейся контролю внутренней реальности.
Он пришел очень довольный покупкой маков у какой-то женщины, а в 11 часов его очень заинтересовали все детали событий на улице. Затем наступило двухминутное молчание. Это была полная тишина в моем присутствии, и он был очень доволен. «Не правда ли это прекрасно!». В течение двух минут своей жизни он не чувствовал себя уставшим, поскольку ему не нужно было утомлять родителей с того момента, как пришел навязанный извне всемогущий контроль и был принят всеми как реальный.
Интересной была его фантазия о том, что во время тишины женщина продолжала продавать цветы,[8] это была единственная разрешенная активность; более маниакальное внутреннее всемогущество остановило бы все (включая хорошее).
Анализ депрессивной позиции и маниакальной защиты уменьшил его лихорадочное удовольствие от аналитической работы. Моменты сильной усталости, печали и безнадежности возникали все время, и он показывал косвенные доказательства чувства вины. В течение нескольких недель у него были игры, в которых я должен был становиться очень испуганным, и непременно виноватым, и в которых у меня были самые ужасные кошмары. На этой неделе он даже сам играл в испуг, и сегодня он действительно чего-то боялся. Он оказывал мне сопротивление, пытаясь заставить меня научить его нырять, чему, кстати, он отказывался учиться, и мне пришлось сказать: «Сейчас ты тратишь мое время. Как я могу научить тебя нырять, если ты не можешь стоять? Я очень сердит на тебя!» — и т. д. и т. п. Все это стало потрясающей шуткой, он меня искренне рассмешил и был потом очень доволен. Но теперь он осознал, что все шутки — это часть защиты от депрессивной позиции, и в настоящее время особенно от чувства вины; в то же время защита была постепенно проанализирована.
Как же он может нырнуть внутрь своего тела,[9] во внутреннюю реальность, если он не может оставаться уверенным в том, что он жив? Представляете, что он найдет внутри?
Случай Дэвида иллюстрирует опасность для Эго, исходящую от плохих внутренних объектов; мальчик боялся того, что он станет опустошенным и истощенным внутренними родителями, которые постоянно опустошали друг друга.
Дэвид показал побег от внутренней реальности к заинтересованности поверхностью своего тела и к его внешним чувствам, и от этого к заинтересованности телами и чувствам других детей.
Прогресс в его анализе также иллюстрирует важность понимания механизма всемогущего контроля внутренних объектов, а также связи отрицания усталости, тревоги и чувства вины с отрицанием внутренней реальности.
* * *
Шарлотта (30 лет) была у меня в анализе 2 месяца. Она клинически депрессивна, у нее наблюдаются суицидальные страхи, но также наблюдается и некоторое удовольствие от работы как от внешней активности.
В начале анализа она рассказала повторяющийся сон: она приходит на вокзал, где стоит поезд, но поезд никогда не трогается.
На прошлой неделе она видела этот сон дважды за одну ночь. Я вынужден пропустить много деталей, но суть в том, что в каждом сне она шла туда и обратно по коридору поезда, ища вагон с целой незанятой стороной, чтобы она могла лечь и спать в течение поездки. Миссис Такая-то, женщина, которую Шарлотта любит (и которая сравнивается со мной в том, что она беспокоится за пациентку, но которая озабочена еще и лечением геморроя, в то время как я не делаю ничего для этого), советует ей найти место, чтобы умыться.
В первом сне она находит купе с незанятой стороной, а во втором она находит место для умывания. И в одном, и в другом сне поезд трогается. Именно это последнее, случайное замечание, напомнило мне этот шаблонный сон. Геморрой, который стал клиническим симптомом в это время, привлекал внимание, очевидно, к анальному возбуждению и фантазии; я не был удивлен и найдя путешествия в ее снах. В другом часе пациентка описала, как она шла через парк в тяжелых туфлях, которые помогали ей отделаться от ее чувств, а также как она играла со своим племянником, который заставил ее делать гимнастические упражнения на полу.
Я мог бы указать на мою материнскую роль, с косвенно выраженным побуждением пациентки испачкать меня, пинать и топтать мое тело и т. д., но я чувствую, что я пропущу что-то очень важное, если не отмечу значение уменьшения маниакальной защиты и новые опасности, присущие изменению. Поезд, который никогда не начинает путешествия по рельсам, был картиной всемогуще контролируемых родителей, родителей, удерживаемых в приостановленном оживлении; слова Joan Rivier об «удушении маниакальной защитой» описывают клиническое состояние, которого пациентка в это время опасается. То, что поезд тронулся, показывает уменьшение контроля внутренних родителей и дает предупреждение о новых опасностях, которые присущи этому процессу, и, благодаря потребности в новых защитах, ожидается прогресс развития Эго, вызванный анализом. Таков недавний материал и интерпретация, касающаяся разговора обо мне и моей комнате, и т. д.
Вообще говоря, поезда, которые начинают двигаться, подвержены авариям.
Поиск места для умывания в этой ситуации может быть связан, вероятно, с развитием обсессивной техники, и всего, что касается способности выносить депрессивную позицию и признавать объектную любовь и зависимость.
