Он приблизился к палатке, согнулся, чтобы войти внутрь, присел рядом с Эмис. Его темный плащ покрывал женщину от горла до кончиков ступней, словно тело на погребальных носилках. На восковом лице темнели глубоко запавшие глаза. Сбоку валялась куча окровавленных лоскутов – бывшая нижняя рубаха.
На какое-то мгновение убогое окружение исчезло. Перед внутренним взором рыцаря предстал хорошо обставленный спальный покой в Эшбери, имении его брата. Ярко горит огонь; на огромной кровати орехового дерева неподвижно лежит бледная Эмма. Тело кажется совсем крошечным, холодные руки сложены на кресте, который священник вручил ей перед смертью. Если бы не заострившийся нос, не синеватый оттенок на висках и скулах, казалось бы, что она просто спит. Прошло уже пять лет, однако воспоминание было по-прежнему мучительным.
– Эмис? – Оливер встал на колени и взял ее за руку. Женщина повернула голову, с трудом разжала губы.
Пальцы судорожно сжались. Оливер почувствовал как по его телу пробежала холодная дрожь.
– Тебе известно, что Ричард – сын старого короля? – тихо шепнула Эмис.
– Да, конечно.
Какой скандал был в свое время! Шестнадцатилетняя девушка и человек, годящийся ей в дедушки. Идет молва, что нынешние беды Англии – Господня кара за пятьдесят лет разврата, в котором виновен Генрих.
– Это было так давно. Не знаю, куда лежит твой путь сейчас, но прошу… – Эмис сглотнула – Прошу тебя отвести Ричарда к его родне в Бристоль.
– Я служу его дяде, графу Роберту, поэтому обязан ехать туда в любом случае. Не беспокойся за мальчика. Я доставлю его в целости и сохранности.
По лицу женщины скользнула тень улыбки.
– Верю. На тебя всегда можно было положиться, как бы тебя не искушали.
Оливер вздрогнул. Эмис не знала, на сколько он был близок к тому, чтобы однажды поддаться искушению.
– Эмма разглядела это в тебе. Я завидовала ей. Рыцарь кашлянул и отвел глаза. Ему не хотелось думать об Эмме.
– Все в прошлом.
– Все свежо, как будто случилось только вчера, – возразила Эмис.
Оливеру захотелось вскочить на ноги и ринуться прочь. Она сказала чистую правду. Некоторые воспоминания со временем не утрачивают остроты и не мутнеют. Если Эмис завидовала Эмме, то сам он гораздо больше завидовал Эмис: и ее жизни, и тому, что у нее здоровый ребенок. Все это могло принадлежать ему, сделай он тогда иной выбор. А теперь вместо зависти он ощущал лишь усталость и ставшее слишком привычным чувство вины.
– Я хочу попросить тебя еще об одном одолжении, пока дышу, – прошептала Эмис.
Оливер сжал челюсти, сдерживая подкатывающееся к горлу рычание. Когда он вновь заговорил, слова лились нежно, его рука поглаживала ее кисть.
– Тебе стоит только назвать.
– Найди в Бристоле место для Кэтрин. Она вдова, родных нет. Она была мне преданной компаньонкой.
– Все будет, как тебе хочется.
– От моих желаний не осталось ничего, – горько улыбнулась Эмис. – Вчера было лучше.
Она закрыла глаза:
– В саду… Мы с Эммой…
Оливер прикоснулся рукой к ее горлу. Пульс еще бился, но уже дрожал. Дыхание слегка шевелило вздыбленные волоски волчьей шкуры, окаймлявшей его плащ. Затем волоски застыли, рот приоткрылся. Рыцарь выпустил кисть женщины и скрестил ей руки на груди. В саду. Она вспоминала о прошлом или говорила о том, куда ушла сейчас?
Он взял плащ и медленно вернулся к костру, у которого собрались живые.
Кэтрин, сидевшая рядом с мальчиком, поднялась и поспешила ему навстречу. Ее взгляд скользнул по лицу рыцаря, затем остановился на плаще, перекинутом через руку. Оливер заметил легкую дрожь, пробежавшую по ее телу.
– Я скажу ребенку, – тихо произнес он. – Ступай, приготовь ее, чтобы он смог взглянуть на мать, если захочет.
В глазах Кэтрин промелькнула враждебность.
– Это неправильно. Вы ему совсем чужой.
– В некоторых случаях так лучше. Ты же останешься, чтобы утешить его, не правда ли? Мне жаль, – добавил Оливер, кивнув в сторону палатки.
– Зря! – резко бросила молодая женщина. – Вы же о нас ничего не знаете!
Тут ее лицо болезненно искривилось, она слепо обогнула его и пошла в указанном направлении.
Рыцарь нахмурился, пригладил мех на своем плаще. Быть может, жалость как раз и вызвана тем, что он ничего не знал, пока не стало слишком поздно. Немного поколебавшись, он направился к огню и опустился рядом с мальчиком, заняв место Кэтрин.
– Можешь ничего не говорить, – быстро произнес Ричард. – Она умерла, я знаю.
– Поплачь, если хочется.
Оливер протянул руки к пламени, чувствуя, как в его тело вместе с теплом вливается жизнь. Сидевший с другой стороны костра Гавейн пошевелил поленья. В небо взметнулся рой желтых искр.
– Мне не хочется, – напряженно проговорил ребенок.
– Потом захочется. – Рыцарь взял флягу, протянутую Гавейном, сделал обжигающий глоток и передал ее мальчику. – Рано или поздно всем приходится плакать.
Ричард принял флягу, тоже глотнул и закашлялся от крепкого напитка, однако, когда кашель прекратился, сделал второй глоток, побольше.
– Лучше, что она умерла.
Жестокая фраза в устах десятилетнего мальчика. Ведь он говорит о только что усопшей матери!
– Почему?
Оливер отобрал у него флягу раньше, чем ребенок успел приложиться к ней третий раз. Ричард пожал плечами и мрачно пробормотал:
– Она всегда разрушала то, что имела.
Поскольку больше ничего не последовало, Оливер нарушил повиснувшее молчание сам:
– Я знал ее до твоего рождения, когда она была воспитанницей графа Роберта.
– Ты тоже спал с ней, как все прочие?
Оливер непроизвольно замахнулся, однако остановил ладонь у самого уха ребенка. Ричард не сделал попытки уклониться. Его глаза были пустыми и потемневшими от горя.
– Господи, парень, ты хоть думаешь, что говоришь?! Рыцарь опустил руку, провел рукой вдоль пояса и глубоко перевел дыхание.
– Нет, я не спал с ней, – заговорил он ровным голосом. В конце концов это была правда, и неважно, насколько легко он мог пополнить ряды «всех прочих». – Она была кузиной моей жены. Они дружили с детства. Последний раз я видел ее при дворе твоего отца, когда ты был младенцем.
– Мы оставались там недолго, – грубо бросил ребенок. – Тебе известно, что она не была замужем за Аймери де Сенсом? Он просто последний из моих «пап». Конечно, был, потому что сейчас он тоже мертв.
Пальцы Оливера судорожно сомкнулись на поясе. Ему пришлось поднапрячься, чтобы разжать их. Горе жжет ребенка, как свежая, открытая рана, отсюда и вызывающий тон. Однако в словах его, похоже, скрыта чистая правда. Эмис действительно отличалась ветреным, непостоянным нравом. У него был повод выяснить это. Родись она мужчиной, ей была бы предоставлена относительная свобода действий, женщине же одна дорога – в шлюхи. Жаль, что мальчику пришлось так рано узнать о темных сторонах взрослой жизни.
