Читаем без скачивания Его большой день - Рудо Мориц

— Ну же! — сердито и с болью в голосе цедит Рудо. — Не догонишь ведь!

— На, бери! — Ярослав протянул ему свой велосипед, своего «фаворита». — У тебя шансы получше моих.

Рудо широко раскрыл глаза, что-то вспыхнуло в них, засияло, и он только выдохнул:

— А ты?..

— Дождусь, поменяю машину… Отправляйся же, прошу тебя! — уже крикнул Ярослав, чувствуя, как сжимается горло и что-то в нем, какой-то голос, начинает противиться этому решению. На лбу выступил холодный пот, еще мгновенье — и он уже не смог бы произнести этих слов.

Рудо молча хлопнул его по плечу — выразительно говорили лишь его глаза, — вскочил на «фаворита» и вскоре исчез за зеленым заслоном кустов, окаймлявших дорогу. Кругом пустынно: эта часть трассы проходит вдалеке от населенных мест. Ярослав был один, душа его содрогалась от горя и жалости к себе. Промчалась открытая машина, и снова пустота. Теперь, когда он остался один на один с собой, все предстало совершенно в ином, ужасном свете, стало невыносимо тяжело. Ярослав весь дрожал; подойдя к поседевшей от времени придорожной тумбе, он бессильно оперся о нее. В висках пульсировала кровь, отсчитывая секунды, и он зримо ощущал, как бежит, уходит время и рушится его большой день, извиваясь в виде раненого велосипеда у его ног. Время шло, а дорога все была тихой и пустынной, они в самом деле далеко оторвались. Да, какая возможность была у него продвинуться вперед! Была, да сплыла. Болван, надо было садиться и гнать, гнать вовсю, он бы их догнал! Ну почему он так мало верил в себя?..

Ему стало обидно до слез, как ребенку, того и гляди, расплачется, беспомощный и застывающий на ветру.

Наконец на шоссе показались автомашины, за ними мельтешит красками полоса разноцветных маек. Но где же вторая, машина техслужбы, где, дьявол ее побери, наша машина техслужбы, неужели только позади пелетона? Волосы у него зашевелились от ужаса. Уйдет вперед и пелетон, а он, только что бывший среди лидеров, окажется в самом конце. Его била дрожь — то ли от этой страшной мысли, то ли от холода. В это мгновенье до сознания доходило лишь одно: мимо него, один за другим, проносятся гонщики — только майки мелькают, — а он стоит, вместо того чтобы быть далеко впереди. Почти десять минут имел преимущества, теперь же отстанет и от этих, а на его велосипеде едет другой. Его охватила ярость, заставив стиснуть кулаки и сжать зубы. Окажись сейчас кто-нибудь рядом, наверное, в состоянии был убить.

Мимо пронесся и хвост пелетона, а Ярослав все продолжает стоять. Кто-то машет ему и кричит; рядом притормаживает их машина, в ней потрясенный тренер, до этого мгновения пребывавший в уверенности, что сегодня в головной группе идут два его гонщика. Всего несколько минут назад щит службы информации сообщал номер Ярослава среди первых двенадцати.

— На, держи. — Механик подает Ярославу велосипед. Но это не «фаворит», а польский «ягуар», наших машин нет. Ладно, пускай что угодно, лишь бы снова под ним крутились колеса, потому что ожидание может свести с ума!

Ярослав вскакивает в седло и чувствует: мышцы застыли, одеревенели, он озяб на ветру; пройдет немало времени, пока он снова разогреется. Как назло, «ягуар» высоковат, не по его росту, Ярослав с трудом достает педали. Пелетон далеко, вот он хвостом заметает поворот; неподалеку от Ярослава тащатся лишь два гонщика. К ним и надо пристать, чтобы не идти одному, — одиночество на велосипеде удручающе невыносимо. Но напрасно пытается Ярослав «сесть на колесо» — он остыл, и, разогретые ездой, они предоставляют его своей судьбе, они торопятся. Рядом идет машина техобслуживания, из нее высовывается голова тренера, сиплым голосом он подбадривает Ярослава:

— Наддай, Ярда, наддай!.. Что случилось-то?

Ярослав не отвечает, сквозь стиснутые зубы не выговоришь ни слова; нет и желания говорить, внутри все дрожит от бессилия и жалости к себе: ему ясно, что сегодня он упустил случай, какого, быть может, не будет больше никогда. Тренеру приходится додумываться обо всем самому. Оглядев искореженный «фаворит» с номером Рудольфа, он угадывает, что разыгралось на трассе. Голос у него становится ласковым, он уже не сипит, произнося:

— Ты правильный парень, Ярда, настоящий товарищ! — и добавляет, как бы в оправдание: — Мы не могли протиснуться вперед пелетона, честное слово, не могли…

Ярославу от этого не легче; он смотрит на озябшее, обветренное лицо тренера, на его свекольно-красный нос. Ноги пронизывает боль, особенно больно коленям; плохо управляемый высокий «ягуар» идет тяжело; он несет на себе не только гонщика, но и все его горе, которое тяжелее гранитного валуна.

— Возьми себя в руки, Ярда! — кричит тренер. — Рудо впереди, остальные в основном пелетоне, наши дела не так уж плохи.

Что ж, в самом деле не так уж плохи, но Ярославу плохо, потому что он сразу оказался в самом хвосте и не в состоянии даже как следует раскрутить колеса, чтобы по крайней мере догнать пелетон. Даже этого не может… А как он надеялся, как верил, что улучшит свои результаты, и вот на́ тебе, как был, так и останется желторотым новичком и в таблице соревнований спустится еще ниже…

Машина техслужбы прибавила скорость, чтобы оказаться под рукой там, впереди, где еще что-то решается, и Ярослав снова остался один. Один с тяжелым камнем на душе. Всего его сковывала страшная усталость. Тело отяжелело, ноги не повиновались. Когда он был впереди, они двигались сами собой, а теперь он принуждает их двигаться большим усилием. Горло пересохло, язык неприятно прилипает к нёбу, но термос, увы, далеко, до него не дотянуться.

Один!.. Ему кажется, что он еле тащится, ползет, как червяк, как улитка. И сильные порывы ветра то и дело почти останавливают одинокого велосипедиста.

На асфальте снова белеют буквы того единственного слова в разном звучании:

«Мир»…

«Pokój»…

«Friede»…

«Béke»…

«Paix»…

Снова белеют буквы, но уже не выскакивают быстро-быстро из-под колес. Долго, утомительно долго стоят они перед глазами.

Соленый пот течет по лбу Ярослава, по вискам, заливает глаза, заслоняя их щиплющей пеленой. Тщетно пытается он стереть ее с глаз. И вдруг сквозь эту противную пелену он видит Божену, ее глубокие глаза, яркие полные губы и ямочку на подбородке. Она стоит у конвейера в консервном цеху, но работа у нее не ладится, потому что она думает о нем. Божену сменяют ребята из бригады, они сваривают швы, толкуют о нем. Ребята верят, что не зря поехал он на велогонку, что член их бригады и вдали от них выполнит свою задачу. Ярославу чудится, что он отчетливо слышит эти слова, и только погодя осознает, что это, собственно, текст телеграммы, полученной вчера от них. Они думают о нем, все о нем думают, а он идет последним, сам отказался от удачи, которая протягивала ему руку.

Вспомнив о Божене и ребятах из бригады, он было приободрился и снова напряг силы. Мускулы немного разошлись, боль в коленях исчезла. Все же едет он отчаянно медленно. Километров не убывает. Вон цифра «25». До финиша порядочный кусище. А те, первые, наверняка давно у цели. Ему же тащиться еще целых двадцать пять километров! Преодолевать их группой куда ни шло, но одному… Ужасно! Он снова пал духом, поддался самым мрачным мыслям. И тут его пронизала страшная мысль: а доедет ли он вообще? Ярослав испугался. Самое ужасное, что может произойти с гонщиком, — это не дойти до финиша, сдаться раньше времени. Он погнал прочь эти мысли. Если Рудо придет одним из первых, в этом будет и его заслуга, ведь это он отдал Рудольфу свой «фаворит». Его борьба была не напрасной, наоборот, он победил в серьезной борьбе, в борьбе с собой. Он отдал велосипед товарищу, хотя мог ехать сам, — как знать, глядишь, добился бы того же, что и Рудольф, не следовало отступать. В самом деле, черт побери, почему он не поехал сам?.. А как же шестое место Рудольфа? Если он удержит его до Праги, вот будет сенсация! Столько лет спустя Чехословакия снова в лучшей десятке!

Сзади послышался шум мотора. Ярослав оглянулся. Вон еще один тащится, но этот, видать, уже действительно самый последний, потому что за гонщиком следует автобус, подбирающий отставших, а за ним и машина с лозунгом: «Конец велогонок». У Ярослава мороз прошел по спине. Итак, значит, последний; подтянется еще вон тот, и они вдвоем будут замыкающими. Вместо того чтобы настигать пелетон, он отдаляется от него, и самый последний велогонщик сейчас будет рядом. Может, теперь станет легче, они смогут хотя бы ненадолго прятаться друг за дружку, и ветер не так безжалостно будет высасывать у них силы. Кто ж этот последний? Наверняка финн, что-то в этом году они все приходят последними. Ну да, двадцать седьмой номер, белобрысый… белобрысый… Как же его зовут?.. Белобрысый… Миирилайнен. Ярослав немного подождал, они кивнули друг другу в знак приветствия и, меняясь, продолжали путь. Автобус шел возле, и шофер ободряюще помахал им. Ярослав заглянул внутрь, там сидели четверо: вчера еще гонщики, сегодня — уже только печальные зрители. Четверо. Не многовато ли для одного этана? По в такую собачью погоду в этом нет ничего удивительного. И вдруг Ярослава словно ожгло. Это лицо за стеклом! Унылая физиономия за стеклом — это же Эгон Адлер! Победитель стольких этапов на велогонке Мира едет в «подчищалке»! Что же с ним случилось? Уж он-то из-за ерунды не сдался бы!