"Где вы теперь? Кто вам целует пальцы? Куда девался ваш китайченок Ли?"
По такой Пушкинской в карете проезжал Вертинский с Верой Холодной. Она вытянулась почти от Куликовского поля, за которым начинался Большой фонтан и до того самого Приморского бульвара. За вечер мы успевали пройти туда и обратно, выпив на Чичерина ледяную газировку. До сих пор у меня во рту вкус клубничного или апельсинового сиропа. На космической фотографии улица Пушкина занимает несколько сантиметров. Но, честное слово, видны платаны над булыжной мостовой. Как, наверное, приятно трясло карету на этих булыжниках.
-- Эй, извозчик, балагула! Поверни-ка коней в сторону Аркадии! Еще сантиметров пятнадцать, километров пять -- и мы на пустыре. Здесь поднимется когда-нибудь гостиница "Моряк". Гриша Поженян обожает останавливаться в этом отеле. Когда он приезжает, админестратор с детским именем Люся выставляет табличку "Поженян в номере 101".
-- Это, -- объясняет она, -- чтобы через каждые пять минут не крутили мне тот орган, который у меня отсутствует.
И правда, не знаю у кого еще столько друзей, сколько у Поженяна. Это и космонавты, и врачи, и ученые, и журналисты, и моряки, и буфетчицы, и министры, и бомжи, и писатели, и спортсмены, и артисты, и бизнесмены, и дворники. Пожалуй, надо во время остановиться. А впрочем нет, назову еще одного -- это я. Меня он постоянно за что-то пилит. Притом ворчать начинает с того момента, как мы встречаемся после долгой разлуки.
-- Видеть тебя не хочу. За год можно было хоть раз позвонить? Забери свой коньяк. Я к нему не прикоснусь. Поставь бутылку на стол. Что она прилипла к твоей руке? Ладно, иди сюда, я тебя поцелую.
Врагов у него тоже много. Как-то секретарь Союза писателей Марков сказал ему:
-- Стареешь, Поженян.
-- А что? -- обрадовался Гриша. -- Читал мою подборку в "Литературке? Мудрее становлюсь?
-- Да не в этом дело. Целый месяц на тебя никто не стучит.
Боятся Григория Михайловича начальники. Особенно перед съездами. А что, выйдет на трибуну, у него язык, как бритва.
Обычно за неделю до ответственных собраний приезжают к нему домой секретари6
-- Как живешь, Гриша? Может быть, чего надо?
-- Надо. -- Поженян не пропустит случая. -- Надо помочь Оле Бергольц. Позор! Такой поэт живет в ленинградском подвале. У тебя, небось, в гараже условия получше.
Побаивались его всегда и время от времени убеждались, что не напрасно.
Сидел как-то Гриша в ЦДЛ со своим другом писателем, который был во время войны боевым летчиком. Даже Героем Советского Союза. Во, заглавных букв. Даже встать хочется.
В конце войны этому летчику даже вторую Звезду присвоили. Но не выдали. И даже чуть первую не отобрали. А дело было в том, что его однополчанин, как-то подвыпив, стал в столовой поносить будущего писателя.
-- Никакой он не герой, а, как все евреи, немного трусоват. Просто у него дружки есть среди начальства, вот награды на него и сыплются с неба.
Отважный летчик, когда узнал об этих словах, бросил обидчику под ноги перчатку. В редких случаях во время войны летчики вызывали друг друга на дуэль. Шли в воздухе навстречу друг другу -- на таран. Проигрывал тот, у кого не выдерживали нервы -- и он в последнюю секунду взмывал вверх. Но чаще дуэль выигрывали оба, но уже посмертно.
После очередного боя, возвращаясь на базу, над аэродромом они и пошли друг на друга. Все летчики на земле знали, что происходит в небе и, затаив дыхание, наблюдали за этим смертельным поединком. Тот, кого обидели, и не собирался уходить от столкновения. Его противник в секунде от смерти ушел от нее.
Обоих летчиков наказали, но когда еврей-дуэлянт входил в столовую, вся эскадрилья вставала и торжественным молчанием приветствовала штрафника.
И вот спустя тридцать лет после войны сидели в ресторане ЦДЛ два друга Григорий Поженян и писатель -- бывший военный летчик.
И как раз в это время было очередное обострение еврейского вопроса в нашей многонациональной стране. А у нас ведь так -- общество на некоторые вещи реагирует мгновенно. Стоит верхам осудить Израильскую агрессию, как на заборах одно ругательство из трех букв заменяется другим, тоже из трех -жид! Государственный антисемитизм подогревает бытовой и наоборот. Батюшка-царь разрешил бить -- как не ударить!
Неподалеку от Гриши и его отважного друга за столиком пировала шумная компания хмельных прозаиков-патриотов из журнала "Наш современник". Молодым инженерам человеческих душ не терпелось проявить свой патриотизм. А тут как раз случай представился. Мимо проходила жена известного русского писателя еврейской национальности, кстати украинка. Один из современников выставил вперед ногу, преградив ей проход между столиками, и громко сказал: "Жидам проход воспрещен!" Ихние современники выразили всеобщее одобрение.
-- Ну, -- сказал Гриша прославленному летчику, -- по-моему, это касается и тебя. Перчатка есть?
-- Тише. Тише, Гриша. -- Прошептал бледнея писатель. -- Сейчас не время. Мы с ними еще разберемся.
-- Нет время! -- поднялся от стола Поженян.
Своей маленькой, но цепкой, как клещ, пятерней он схватил патриота за шиворот, поднял его над стулом и глазами командира разведчиков Уголька посмотрел на всю кампанию, которая враз притихла.
-- Ты, мудак! -- громко произнес Гриша, чтобы слышали все, кто был в ресторане, и до сих пор делал вид, что не замечает происходящее за черносотенным столиком. -- Если ты сейчас же не извинишься перед этой женщиной, мне придется сделать с тобой то же самое, что я сделал вчера с Фирсовым.
-- Извините. -- Просвистел сотрудник оголтелого журнала.
Однако, Поженяну этого показалось мало. Он почувствовал, что спектакль его приобретает историческое значение, вроде того прихода на руках к ректору.
-- А теперь извинись, мерзавец, перед Генрихом Гейне, Альбертом Энштейном и Иисусом Христом. -- Прогремел он.
Гриша, как всегда, трагедию превращал в фарс. Ресторан громко смеялся. К Поженяну подошел пьяный Женя Лучковский.
-- Гриша, -- спросил он, икнув, -- а что ты вчера сделал с Фирсовым?
-- Сунул его голову в унитаз и спустил воду.
Гришу боятся его враги, потому что знают -- этот все может. Так сказал в свое время полковник, к которому пришел жаловаться на лейтенанта майор разведки. Накануне майор домогался любви санинструктора Розы и угрожал ей.
-- Еще раз подойдешь к Розе, -- , сказал ему Поженян, -- пристрелю и скажу, что пал в бою смертью храбрых, сраженный фашистской пулей.
Полковник тогда выслушал майора и, улыбаясь своим мыслям, произнес:
-- Говоришь, Уголек грозился застрелить? Этот может. Ты с ним лучше не ругайся, майор.
Я провожаю Поженяна в кишиневском аэропорту. Обычно и в Москве, и в Сочи его не проверяют. Но в Молдавии попался дотошный таможенник. Он долго рылся в чемодане, а потом попросил пройти рамку. Она громко зазвенела.
Гриша выложил из карманов ключи и мелочь. Снова прошел. И опять раздался звон.
-- Вас придется обыскать. -- Не успокаивался службист.
-- Никогда. -- Прорычал Поженян и, несмотря на то, что вокруг толпилась тьма народа, который бурно реагировал на этот спектакль, не торопясь, словно собирался принять душ, стянул с себя рубаху, затем, извинившись перед дамами, стал стаскивать и штаны. Оставшись в одних плавках, Гриша снова проходит проем рамки. Звон кажется еще громче.
Таможенник не знает, как ему поступить. Почти раздетый человек -звенит. На помощь приходит начальник службы. Зрителей собралось так много, словно это раздевается Алла Пугачева. Я понимая, что Гриша сейчас снимет и плавки, пытаюсь уговорить проверяющих:
-- Это известный московский поэт Григорий Поженян. Он воевал. В его теле с войны остались осколки. Они звенят.
-- Ладно, одевайтесь. -- Сдается бдительная охрана. -- Такого у нас еще не было.
-- Не только осколки. -- Шепчет мне на прощание Григорий Михайлович. -Это еще и железный характер. Ты меня понял?
Я давно тебя понял, барон Мюнхгаузен. Может быть, и сейчас ты полетишь в Москву не на самолете, а верхом на пушечном ядре?!
