Она сделала еще шаг, оказываясь в переулке, решительно направляясь к тем, кто окружил останки машины. Представляя, как выглядит со стороны, ожидая, что они вот-вот обернутся и заметят ее — и напрочь забудут, зачем приехали сюда.
Потому что главная роль тут принадлежит ей. А тот, кто догорал во взорванной машине, — он лишь статист. Незначимый предвестник ее появления на сцене…
1
Некоторые мужчины слепы и тупы — это она знала давно. Но вот то, что тут такими окажутся все, — этого она не ожидала. И почти сразу пожалела, что вернулась.
Они все были так увлечены созерцанием останков джипа, что ее совсем не замечали. Хотя их тут была уже целая куча, и еще люди подъезжали, и даже пожарные приехали, которые сейчас обливали машину со всех сторон, — но ни один, кажется, на нее не посмотрел.
Она даже растерялась поначалу. Вышла из арки, подошла к столпившимся и застыла чуть в стороне, зная, что вот-вот к ней повернутся — пусть не все, пусть большинство — и спросят, не видела ли она чего-нибудь. Они ведь не могли ее не заметить. Но почему-то все взгляды были прикованы к джипу. И стояли они как-то странно — не вплотную к нему, а на расстоянии, словно этот кусок металла был опасен.
В общем, ее не замечали. Хотя она стояла метрах в трех от ближайшего к ней человека в форме. И только когда снова завизжали сирены и подкатили еще две машины, ее заметили. И то только потому, что она повернулась на рев и попятилась назад — они так неслись, и незаметно было, что у них есть тормоза, — и наткнулась на кого-то из этих.
— А вы что здесь делаете? — Он был сух и деловит, и она решила, что он ее не рассмотрел как следует. — Идите. Нечего здесь стоять…
И тут же повернулся к джипу, оставив ее, ошарашенную столь нелюбезным приемом.
— Но я свидетель, я все видела! — Она возмутилась даже, недоуменно распахнув глаза. — Разве вам все равно? Я думала…
— Подождите там. — Он взял ее под локоть, но она высвободилась мягко — все же было жарко, несмотря на тень, а у него были потные пальцы, а у нее голая рука, и это было неприятно. Потому что он и сам был неприятный. И он тогда просто махнул куда-то назад, себе за спину — и равнодушно отвернулся. И она так растерялась, что отошла туда, на противоположную сторону переулка, по которой прогуливалась взад-вперед незадолго до взрыва.
Она ждала совсем другого — что ей обрадуются, за нее ухватятся, ее обступят и начнут забрасывать вопросами. При этом разглядывая, естественно, — кто-то скромно, просто думая, что неплохо бы оказаться с ней в постели, а кто-то бесстыдно, раздевая взглядом, мысленно раздвигая ей ножки. Но похоже, она была никому не нужна — похоже, им было нужнее другое.
Она чуть не ушла. Она уже готовилась уйти — фыркнув недовольно, как фыркнула бы Монро, придя на съемочную площадку и обнаружив, что те, кто должен ее снимать и ею восхищаться, заняты чем-то иным. Так что она фыркнула и посмотрела презрительно на их спины — на спины дураков, упустивших свое счастье, — и сказала себе, что мужчины все-таки ужасно глупы, потому что их работа для них важнее всего. А значит, надо уйти — и лишить их своего общества.
Ей нечего было здесь делать. Тем более что на тротуаре напротив уже образовалась целая толпа зевак — человек десять, а может, и больше, все, видимо, жильцы близлежащих домов. И они толкались тут, обсуждая, что случилось, ругая бандитов и прочих новых русских. И власть, которая довела страну до такого позора. И милицию, которая ничего не делает и всегда приезжает позже, чем надо. А какой-то старикан позлорадствовал даже — мол, забыли о стыде и совести, воруют миллионы, вот их и убивают за это такие же ворюги, и так им всем и надо.
Ей не хотелось стоять среди этих людей. Они такие склочные были и злобные, трусливые и завистливые. Лично она считала, что если кто-то зарабатывает хорошие деньги, так пусть зарабатывает — не ее дело кого-то осуждать или обвинять. У мужчины должны быть деньги — это главное. А откуда он их взял — это совсем не ее забота. Ее забота — как выглядеть получше, как увлечь его так, чтобы он поохотнее расставался с этими самыми деньгами.
Не то чтобы она была корыстной, конечно, — и не то чтобы периодически меняющиеся или сосуществующие параллельно любовники делали ей дорогие подарки. Но ей хотелось быть такой вот — корыстной и расчетливой. В конце концов, она была молода и эффектна, и у нее было красивое упругое тело, и те, кому она отдавалась, могли в знак благодарности сделать ей действительно дорогой подарок. Но у нее просто не хватало наглости, чтобы намекнуть на что-то по-настоящему дорогое — типа норковой шубки или хорошей машины. И она знала при этом, что ее используют, — фактически получалось, что она может кому-то отдаться за ужин в ресторане, — но она ведь и не стремилась ничего получить, особенно если мужчина ей нравился. Ей удовольствия от него хотелось, восхищения и внимания, но не денег.
И хотя она ругала себя за это — а в последнее время все чаще ругала, — но все, что могла сделать, это сократить число тех, с кем спала. Ей это и так нелегко давалось, потому что знакомились с ней много и охотно, и в метро и на улице, и она привыкла за много лет давать свой телефон наиболее приятным и встречаться с ними потом. И отдаваться — если видела, что она действительно нравится и ее действительно хотят.
Ей казалось, что их желание — высшая оценка ее как женщины. Но это было непрактично — и в последние год-полтора она давала телефон только самым-самым. И встречалась с самыми-самыми-самыми. Но в итоге из десятка тех, с кем встречалась, стоящим был максимум один. А девять из десяти вообще оказывались уродами — при знакомстве вели себя нормально, рассматривали восхищенно, говорили комплименты, а вот потом показывали себя во всей красе. В смысле несли какую-нибудь ахинею или предлагали сходить в кино, а то и в музей, или еще что-нибудь в этом роде.
А она хоть и была не слишком умна — и играла роль еще более глупой девушки, — в житейском плане все же кое-что соображала и видела, кто перед ней. Вроде сидел нормальный человек в дорогом «СААБе», зазывал в машину, сам выскакивал и бежал следом, и звал поехать куда-нибудь в ресторан, и говорил всякое приятное — а потом звонил и плел чушь. Что хочет ее покорить, завоевать ее сердце и все в таком духе. Дешево и скучно, в общем. Лет пять назад, да даже три года назад, она бы встретилась с таким и, может, он и получил бы что хотел, — но она все-таки взрослела и становилась разборчивее. И тело свое научилась ценить — решив, что заслуживают его самые достойные. Коих, как выяснила к двадцати трем годам, очень и очень мало.
А эти милиционеры были еще хуже — они ее вообще не замечали. Так и подталкивая ее к тому, чтобы уйти. Они переговаривались между собой, звонили куда-то, смотрели, как пожарные заливают машину, а потом наблюдали, как другие люди, уже в штатском, открывают двери и залезают внутрь. А на нее — ноль внимания. Хоть кричи во весь голос: «Нужен тут кому-нибудь единственный свидетель или нет?»
