Зойка, неумытая, с лицом серым, отекшим, стояла на крыльце, чесала волосы.
- Хватит вам прохлаждаться! Мишка, беги за водой! - кричала сердито. Кончаем по-быстрому - и домой. Нечего тут...
Лидия Александровна рано утром ушла на станцию звонить в Москву, вернулась веселая: к двенадцати приедут оба, муж и сын. По словам Лидии Александровны, муж ее был человек добрый, но бесхозяйственный и больше всего на свете любил тишину и покой. Поэтому Лидия Александровна старалась все работы по дому делать в его отсутствие. К одиннадцати часам окна наверху были помыты, но пришлось еще разбирать сарай и выносить поломанную кушетку со второго этажа в сад, к забору.
Никто не приехал ни в двенадцать, ни в час. Вера с Зойкой все кончили и теперь ждали приезда мужа - он должен был привезти деньги. У Лидии Александровны было с собой только семь рублей.
В середине дня стало очень жарко. Вера и Зойка, умывшись у колодца, сидели на скамейке перед крыльцом и совещались вполголоса, просить ли прибавки. Вера сомневалась, а Зойка говорила, что просить надо непременно, потому что насчет сарая не договаривались и насчет веранды тоже. Двадцать шесть рублей должна дать, это законно. И еще Зойка подбивала Веру спросить у Лидии Александровны, можно ли взять пустые бутылки из-под вина, которые за сараем, их там шестнадцать штук и вроде они брошены как на свалку, а если их помыть да сдать - все ж таки полтора рубля. Можно их в сетки насовать и в Москву свезти.
- Ну и спроси, - сказала Вера. - Спроси, спроси!
- Зачем я? Ты спроси. Ты ж договаривалась.
- А мне ни к чему. - Вера беспечно махнула рукой. - Таскаться...
Зойка даже побледнела от злости.
- Ах ты барыня дерьмовая, таскаться ей, - зашипела она. - Конечно, тебе свободно, парня сдала, можно и не таскаться. А мне как же жить?
- Я и говорю: спроси...
Подошел Мишка, в руке у него был странный овальный предмет, оплетенный соломкой.
- Мам, гляди, походная фляжка! - заговорил Мишка тихо, радостным голосом. - Это я там, в углу, где мусорный ящик, нашел. И совсем новая. Давай возьмем?
- Не смей ничего брать без спроса! - Зойка вырвала у него из рук фляжку и положила на скамейку. - Отнесешь где взял.
- Да ее ж выбросили...
- Значит, дрянь какая-то, и нечего дрянь подбирать. Не бегай никуда, мы через пятнадцать минут поедем.
- Ма-ам, а мне в лагере в походы ходить, фляжку нужно... - заныл Мишка.
- Сунь в сумку, и все дела, - сказала Вера. - Если выбросили - значит, не нужна. Подумаешь, разговору.
Мишка сделал робкое движение к фляжке и протянул руку, но Зойка сильно шлепнула его по руке.
- Я тебе что сказала? А ты, дура, его не учи.
Мишка надулся и отошел в сторону. Постояв немного, он вдруг решительными шагами пошел к калитке.
- Не уходи далеко, скоро поедем! - крикнула Зойка.
- Ага, а купаться когда же?
- Без меня на речку не смей! Слышишь? Я тебе запрещаю!
- Ага, сама обещала... - Сварливый Мишкин голос все удалялся.
- На речку не смей! Михаил! Слышишь, что ль?
Калитка хлопнула. Лидия Александровна высунулась из окна второго этажа, крикнула обрадованно: "Приехали?" Вера ответила: "Нет, это Миша пошел". А Зойка ворчала зло: "Приедут, дожидайся... Полное воскресенье тут потеряли... А нету денег - не нанимай людей..."
Но когда Лидия Александровна спустилась вниз, Зойка заговорила с ней своим льстивым, умильным голосом, склонив голову набок:
- Лидия Александровна, я вот чего хотела спросить - насчет посуды...
Никто не приехал и в три часа.
Зойка потребовала себе семь рублей, взяла пустые бутылки и уехала с Мишкой, а Вера осталась ждать. Долго сидела она с Лидией Александровной на терраске, пила чай с хлебом - ничего больше у них не осталось, и денег не было, чтоб купить, - и советовалась о жизни: как ей быть, когда Николай придет? Соглашаться ли, если он снова гулять захочет, или послать его, проклятого, куда подальше? Сережка, татарин, человек очень хороший, добрый, но там мать путается. Мать мечтает ему татарку найти, а они матерей очень слушаются, татары: он поперек матери ни за что не пойдет. Он и ночевать-то у Веры редко когда остается, а все норовит, как ни поздно, домой пойти. Не хочу, мол, чтоб мать волновалась. А чего ей волноваться? Она Веру прекрасно знает. Сколько раз Вера к ним заходила, картошку с рынка приносила и белье стираное всегда сама им привозит, а по субботам полы моет, во всех комнатах, у них семья большая, три комнаты в деревянном доме. На Волоколамке живут. Иной раз уж троллейбус не ходит, второй час ночи, так Сережка пешком до Волоколамки идет. А если б не мать, говорит, я бы с тобой сию минуту расписался. Так что вопрос этот очень сложный и разобрать его тяжело.
Лидия Александровна ничего не могла посоветовать, да и голова у нее была занята другим, и только говорила: "Главное, Вера, помните о своем женском достоинстве". Вера согласно кивала: "Точно, точно, Лида Александровна! Это уж обязательно..." Вера рассказывала и о своей прежней жизни, о детстве в селе Богородском, о сиротстве, о войне, о том, как в ремесленном училась, как тетка померла и Вера осталась хозяйкой в комнате, как к ней сватался один старичок, шестьдесят пять лет, из города Камышина, но Вера его прогнала: догадалась, что зарится на комнату. Рассказывала Вера, а сама думала про Николая и вдруг решила, что ничего хорошего от сегодняшней встречи не будет. Нет, не будет. Не может ничего быть хорошего. Пятерку до получки попросит, вот и все. Пятерку либо десятку. И как пришла к ней в голову эта внезапная простая мысль, она сразу замолчала. Лидия Александровна тоже молчала, сидела задумавшись.
Вера вздохнула.
- А может, Лида Александровна, какое несчастье случилось?
Лидия Александровна покачала головой.
- Нет, Вера, никакого несчастья.
В пятом часу пошел дождь, и, когда он кончился, очень скоро, Вера собралась ехать. У нее было своих денег рубль двадцать. Шестьдесят копеек она оставила себе, шестьдесят одолжила Лидии Александровне, а то ей не на что было возвращаться.
На станцию Вера шла проселком через луг. Высокая, готовая для косьбы трава с обеих сторон проселка едва заметно шевелилась, дышала, ее колебало парным дождевым воздухом, поднимавшимся снизу. Вера сняла туфли, пошла босая. Много лет не ходила она по такой теплой летней дороге босыми ногами, она шла медленно, совсем одна на большом лугу, и никуда не хотелось ей торопиться.
1966
