До глубины души презирая тех, кто подталкивал республиканскую партию к центру, Рейган скажет позднее: «Мне надоели республиканцы, которые после поражения 1972 года бегут в печать с заявлениями вроде того, что «нам следует расширить базу нашей партии», в то время как в действительности они стремятся лишь к тому, чтобы еще больше замазать различия между нами и нашими оппонентами».
Рейган признавался, что его «всегда поражала неспособность иных политиков и журналистов ясно осознавать, что означает приверженность политическому принципу». Отвергая любую триангуляцию, Рейган утверждал, что «политическая партия не может быть всем для всех. Она должна отражать некоторые фундаментальные верования, не сводимые к политической целесообразности и простой задаче расширения рядов… Ну а те, кому эти верования не близки, пусть идут своим путем».
Вновь и вновь Рейган призывал к тому, что республиканскую партию следует «реанимировать… под знаменами, буквы на которых начертаны не бледной пастелью, а яркими красками, не оставляющими сомнения в нашей истинной позиции». В то же время он всегда стремился расширить и уточнить свои взгляды в целях привлечения новых союзников. И в отличие от сенатора от Аризоны ему удалось сделать свои воззрения инструментом эффективной политики.
Каким образом? Прежде всего он выступал с позиций искреннего — в этом нет никаких сомнений — патриотизма. В то время как Голдуотер откровенно вел свою кампанию как лидер фракции, противостоявшей либералам с Востока, Рейган примерял одежды будущего лидера возрожденной нации. В глазах Голдуотера либералы были врагами. В глазах Рейгана ни один американец не мог быть врагом. Левые — это не зло, просто они заблуждаются. Единственный же наш подлинный враг — это тирания.
Отчасти различия между Рейганом и Голдуотером — это еще и различия времен. Следуя по пятам национальной трагедии, которой стало убийство Кеннеди, Голдуотер в своих распрях с оппонентами, казалось, не подвергал американские достоинства ни малейшему сомнению; он не находил нужным предлагать стране некие положительные идеи, на которые люди могли бы опереться. Рейган же, выступая в конце 1970-х годов с их атмосферой разброда и шатаний, всячески внедрял в соотечественников приятное чувство американской исключительности.
Консерватизм Рейгана ни в коей мере не имел чисто идеологического характера; корнями своими он уходил глубоко в мистический патриотизм. С самого начала он вышел за границы правого крыла своей партии, апеллируя к идее американского единства и избранности. Он оборачивался на первого губернатора Массачусетса Джона Уинтропа и его видение Америки как «сверкающего Града на холме». В годы, когда Америка надолго погрузилась в трясину трагических разочарований Вьетнама и Уотергейта, Рейган оказался первым после Кеннеди политиком, Koторому удалось возродить в американцах чувство национальной миссии и предназначенности. «Можете, если угодно, считать это мистикой, — говорил он в 1976 году, — но я действительно верю в то, что у Всевышнего была божественная цель, когда Он помещал эту землю между двумя великими океанами, дабы открыли ее те, кто особенно любит свободу и у кого достало мужества покинуть страны, где они появились на свет… Мы — американцы, и мы призваны на свидание с судьбой». В конечном итоге именно способность представить свои взгляды как естественное продолжение патриотизма и оптимизма заставило Америку поверить в Рейгана.
Действительно, Рейган обладал исключительным даром выразить глубинную суть Америки и свою веру в нее. Нет числа лидерам, которые воспринимают свою миссию или верования как нечто само собой разумеющееся. Руководители компании полагают банальностью провозглашать, что их главная цель — служить людям. Производитель товаров считает, что всякому и так понятно, что он прежде всего думает об их качестве. Суть любой организации, будь то школа, объединение, партия, может затеряться в массе подробностей и циничной прагматике. Но гений Рейгана позволил ему подняться над житейскими мелочами, отбросить цинизм и увидеть Америку в ее истинном свете — прошлом и будущем.
Помимо того, экономическую в своей основе программу Голдуотера Рейган обогатил духом общественной морали. А апеллируя к христианским идеалам человеческой жизни, он еще основательнее укрепил нравственную основу своей президентской кампании.
Голдуотер всегда чувствовал себя неуютно с христианами-ортодоксами. Его жена Пэгги, основательница Аризон-ского общества планируемой рождаемости, заявила однажды, что планируемая рождаемость — это ее «дитя». Сам же Голдуотер изящно выразился в том роде, что «любому доброму христианину следовало бы дать Фэлвеллу1 хорошего пинка под зад». В то время как движение в защиту жизни набирало в 1970-е годы силу, Голдуотер отказался поддержать поправку о праве на жизнь, хотя «свободу абортов» отрицал.
Рейган же, когда проблема аборта сместилась в самый центр американской общественной жизни, двинулся в сторону консерваторов. Он объединился с правыми христианами, расширив таким образом свою политическую базу, что представлялось исключительно важным в свете укрепления консервативного крыла республиканской партии. Явно вопреки собственным призывам в защиту права на индивидуальный выбор и свободу в экономике Рейган в сфере социальной тесно объединился с консерваторами, что проявилось и в ходе президентской кампании, и в ряде шагов, предпринятых уже избранным главой государства, и в назначениях в Верховный суд США.
Осуществляя этот критически важный союз между двумя течениями в общем русле консерватизма, Рейган укреплял свою популярность; к тому же таким образом он словно протягивал руку набиравшему в США силу евангелическому движению. В 1977 году он произнес речь «Обновленная республиканская партия», где, в частности, говорилось: «Мне хотелось бы объединить две основные составляющие современного американского консерватизма… в действенное политическое целое… Речь идет не просто о том, чтобы переплести две ветви американского консерватизма, создав таким образом временный и непрочный союз, но о формировании нового и долговечного большинства».
В прошлом консерватизм в социальной сфере ассоциировался скорее с левыми, нежели правыми. Например, на рубеже столетий сторонники «сухого закона» действовали в тесном содружестве с либералами — сторонниками женского равноправия, поскольку женам нужно было право голоса затем, в частности, чтобы запретить продажу спиртного и не позволить таким образом мужьям пропивать свою зарплату. В городах (Нью-Йорк, Бостон, Чикаго) католическая церковь была тесно связана с партийной машиной демократов в отличие от протестантских Запада и Юга.
Но по мере того, как общественный консерватизм перемещался из католической церкви в протестантскую, а также спускался с иерархических вершин на зеленые нивы еванге-лизма, новая христианская правая нашла в Рейгане выразителя своих интересов, с готовностью направляющего их в основное русло республиканизма.
Остро осознавая, какую актуальность приобретают в свете происходящих перемен его глубинные воззрения, Рейган действовал подобно крепкой корпорации, запускающей новую конвейерную линию… Он использовал традиционную торговую марку, не отказывался от некоторых прежних ингредиентов, но чутко прислушивался к требованиям и вкусам обновленного рынка…
Формируя собственную политическую коалицию, Рейган не просто обогатил формулу Голдуотера, он освободил ее от некоторых наиболее одиозных элементов. Голдуотер выступил против Акта о гражданских правах 1964 года. Стремясь использовать в борьбе против законопроекта «белое недовольство», консерватор из Аризоны расколол монолитно демократический Юг и обеспечил себе поддержку четырех штатов.
Но эти самые голоса передвинули его на обочину собственной партии. В то время как руководство республиканцев в конгрессе стремилось заигрывать с афроамериканца-ми, Голдуотер возлагал надежду на поддержку со стороны белых южан, возмущенных движением страны в сторону расовой интеграции.
Что же касается Рейгана, то, хотя консервативные воззрения обеспечили ему поддержку Юга, он, увидев ловушку, всегда ее обходил: вот и в данном случае дистанцировался от расизма. В то время как другие республиканцы из года в год занимали позиции, так или иначе взращенные на былых страхах — Никсон с его инвективами против общих школьных автобусов и борьбой с либеральным Верховным судом, Джордж Буш-старший с его чрезмерным вниманием к делу Уилли Хортона, — Рональд Рейган во время своих президентских кампаний на расовые темы, как правило, не высказывался.
Учитывая его давнюю и обостренную к ним чувствительность, это нежелание эксплуатировать расовые барьеры не так уж удивительно; на протяжении всей своей политической карьеры Рейган будет вспоминать, как неизменно призывал к интеграции в крупнейших спортивных состязаниях. Не будучи борцом за гражданские права, Рейган без колебаний отстаивал сокращения в бюджете, больно ударявшие по беднякам и представителям национальных меньшинств, что, естественно, неизменно вызывало с их стороны враждебность к нему. Но отстраненность в расовых делах, хотя практически и не добавляла ему голосов черных, облегчала поддержку со стороны совестливых белых.
