Пал Радцев, убит комиссар Багринцев. Вот поднял взвод в контратаку его командир – капитан Шарый. Он был ранен. Во вторую контратаку комсомольцев повел лейтенант Чернышевич, но и он упал, обливаясь кровью. Командование взводом принял политрук Самсонов, хотя в строю оставались командиры и старше его по званию. Он отменил напрасные контратаки, сохранил остатки отряда, держался, пока не подоспело подкрепление из «Десятки» – 10-й армии генерала Голикова, и вернулся в Москву. В Кремле Михаил Иванович Калинин вручил Шарому, Чернышевичу, командиру группы девушек Леле Колесовой ордена Красного Знамени. Самсонов получил орден Красной Звезды.
– Ты, Витя, никому не говори, – прошептала, помолчав, Надя, – но до чего там, под Сухиничами, страшно было, просто, мамочка, роди меня обратно! И бомбили нас, и пушки лупили. Лучшие подружки мои – одних немцы убили, другие сами застрелились, чтобы в плен не попасть… Эх, дай закурить!..
Надя глубоко затянулась папиросой «Беломор».
– Чудак Кухарченко, – выпуская дым из ноздрей, с улыбкой сказала Надя, – лечу, говорит, а парашют все не раскрывается. Помоги, говорит, Господи! И тут его Господь Бог поймал за шиворот, да так тряхнул, раскрывая парашют, что все пломбы из-зубов повыскакивали! Молодец Лешка. Со смятым парашютом прыгать – не слыхала я о таком… Алка-то, а? Вот уж не думала! Такая серьезная, самостоятельная! Вот вы меня балаболкой считаете… Да я на той сосне висела бы, пока скелетом не стала, а, ей-богу, не пикнула бы…
Я скосил на нее глаза. А ведь верно, не стала бы она кричать. А я? Не знаю, но бормашины у зубного врача я, разведчик и диверсант, так испугался, что не явился на очередной прием и улетел в тыл врага с временной пломбой!
– А ты видел, как самолет сделал круг над лесом? – щебетала Надя. – Я парашют собирала, а он огоньки – зеленый и красный – зажег и покачал на прощание крыльями. Потом улетел, и стало совсем тихо. Тихо стало, темно и, знаешь, скучновато как-то…
Девичий голос затих. Дыхание Нади стало ровным и спокойным. Надя спала.
Я поглядел вокруг, докуривая папиросу. В Москве тыл врага смутно рисовался мне огромным полем отгремевшего боя, усеянным трупами и разбитыми танками, с концлагерями для уцелевших советских граждан, с марширующими полчищами фашистов. А тут лес – пустой, с виду совсем мирный лес.
Где-то далеко – наверное, за лесом – протарахтела короткая пулеметная очередь. И оттого, что рядом стреляет из самого настоящего пулемета самый настоящий фриц, стало невыносимо жутко и весело. Я стал думать о том, что ожидает нас в этом лесу, даже названия которого мы еще не знаем. Кругом – вражеские роты, батальоны, полки. У врага – автоматы и пулеметы, машины и танки, самолеты и собаки. Это страшный враг. Он заставил нашу армию отступить до самой Москвы. А нас – горстка юнцов. На группу – два автомата ППШ, восемь СВТ – полуавтоматов образца 1940 года – и одна винтовка с секретной «бесшумной», мин и тола на несколько операций, с десяток финских ножей. Надолго ли хватит у нас боеприпасов и продуктов? Грузовые тюки, сброшенные нам с «дугласа», уже, возможно, подобраны немцами.
И как это так получилось, что меня вдруг начали считать «интеллигентиком», «хлюпиком»? Вспомнил я свой разговор с секретарем Московского комитета комсомола. «Не подведешь, не испугаешься?» – спрашивал меня секретарь. Почти вприпрыжку несясь по Колпачному переулку, с путевкой в кармане, к командиру диверсионно-разведывательной части, я взволнованно, как клятву, повторял про себя: «Не подведу, товарищ секретарь! Ты еще убедишься, что во мне не ошибся!» Легко было говорить! А вот первые же трудности довели меня до отчаяния… Даже Надя думает, что я обиделся на командира… Эх, не повезло мне! И всему виной тот проклятый пень!
Надя спала. Ее мягкие, влажные волосы, от которых еще пахло московским одеколоном, щекотали мне лицо. К волосам налипли хвоинки. Над нами вздыхал лес. Тяжелые капли угрюмо и нудно барабанили по натянутой плащ-палатке. Опять заслезилось небо. Чей-то храп сливался с кваканьем лягушек.
Оно всюду, это кваканье, оно разлито в воздухе, и кажется, что это храпит уснувший лес.
Первая встреча
1
Перед рассветом я вновь закандыбал на дежурство. Бледнело небо над лесом. Серое, плоское, набрякшее, оно походило на плащ-палатку, привязанную к верхушкам сосен. С каждой минутой темнота расступалась все больше и больше, обнаруживая взору спутанные, неподвижные заросли крушины, стволы берез и осин с мокрой корой, блестящей и черной, уныло свисавшие до самой земли серые ветви… В седом с прозеленью сумраке за ближними елями курилась в нерушимой тишине дремучая чащоба, медленно редели космы тумана.
«Лесов таинственная сень», – всплыла в памяти знакомая строка. Да, в лесу всегда чудится какая-то таинственность, а в партизанском лесу во сто крат гуще ее дымка, сильнее чувство неведомого.
Вдалеке вдруг залились лаем собаки. «Облава?» – испугался я. Может быть, фашисты засекли самолет, видели, как он кружил над лесом, может быть, заметили наши парашюты?.. Или деревня рядом? Деревенские собаки?.. Осторожно, на цыпочках, подошел я к товарищам и наклонился над командиром. «А вдруг опять рассердится, хлюпиком, паникером назовет?»
Робко притронулся я к плечу командира.
– Что? Что такое? – спросил простуженным голосом Самсонов, просыпаясь и сразу же хватаясь за автомат. – В чем дело? – спросил он уже спокойнее, узнав меня. – Собаки? Далеко? – Теперь он и сам услышал лай.
Наш шепот разбудил Кухарченко, и тот, протирая татуированным кулаком глаза, тоже прислушался.
– Лай не лай, – сказал, вставая и затягивая ремень с кобурой, Самсонов, – а идти нам уже пора.
Я растолкал спавших, и они поднялись один за другим, потягиваясь спросонья и разминая затекшие ноги.
– Эх вы, орлы! – сказал Кухарченко, обращаясь к группе. – Диверсантами еще зоветесь! Мокрые курицы! Вот бы на вас сейчас троечку фрицев напустить!
– Смертники мы, – с тяжким вздохом проговорила Алла.
– Но-но! – обрезал ее Самсонов. – Не распускать сопли, Буркова!
– Ой, ребята! – донесся из-за кустов голос Нади. – Сколько тут щавеля! Хотите я вам мировые щи сварю!
– Отставить щи! Никаких костров, пока не сориентируемся.
Защелкали затворы, появились шомполы, двухгорловые масленки, протирки и ершики, все новенькое, блестящее. Самсонов углубился в изучение километровки, тоже еще свежей, хрусткой. Он мрачно грыз ногти, тяжело вздыхал.
Приведя в порядок оружие, мы тронулись в путь. По-прежнему сильно припадая на правую ногу, я шел позади, время от времени оглядываясь и ожидая услышать грозный окрик: «Хальт!»
На первом привале Николай Барашков, наш следопыт, тревожным шепотом сказал командиру:
– Не нравится мне этот лес. Кроме прошлогодних, ни одного человеческого следа, ни одной свежей тропки. Но до дождей – дня три-четыре назад – тут были немцы, много немцев…
2
Вскоре где-то совсем рядом послышался стук колес и скрип телеги. Группа замерла. Я присел – кругом крапива, а шевельнуться нельзя. Командир хрипло шепнул что-то Кухарченко и Щелкунову, они бесшумно заскользили вперед и сразу же исчезли в подлеске.
– Стой!
И вновь все смолкло. В нескольких шагах от меня стоял, прислонившись плечом к стволу дуба, Самсонов. Раздался чей-то короткий и негромкий свист, но только после того, как он повторился, командир поднял в знак предосторожности руку и медленно, со взведенным автоматом, двинулся вперед.
На широкой, раскисшей от дождей дороге стояла телега. Кухарченко и Щелкунов держали на прицеле двух испуганных стариков, одного худого как жердь, чернобородого, другого – кряжистого, с пегой бороденкой. Самсонов опустил автомат и, откашлявшись, почему-то басом спросил:
– Кто такие?
– Пожалте документ, господа, – заспешил чернобородый в брезентовом дождевике с капюшоном. – Аусвайс в полной исправности. Мы кульшицкие, едем в Смолицу за солью…
