Читаем без скачивания Как я был «южнокорейским шпионом» - Валентин Моисеев

Как и ранее Ким Иль Су, я сказал Чо Сон У, что срыв поездки делегации никак не связан с нашей политикой в Корее и объясняется исключительно сложными внутренними проблемами.

Выпив предложенного женой чаю и собираясь уходить, Чо Сон У обратил внимание на лежащие на журнальном столике, возле которого мы сидели, печатные листы под заголовком «Политика России на Корейском полуострове». Заинтересовавшись названием и коротко взглянув на текст, он вспомнил, что накануне в Институте международных экономических и политических исследований проходил очередной российско-корейский симпозиум на эту тему. От своих коллег, присутствовавших на симпозиуме, он слышал, что я выступил с довольно интересным, на их взгляд, докладом, с которым он бы хотел ознакомиться внимательно.

Чо Сон У прекрасно знал этот институт, который раньше назывался Институт экономики мировой социалистической системы, и его сотрудников, занимавшихся в разные годы корейской проблематикой, в первую очередь руководителя Центра азиатских исследований, кореиста с большим стажем Марину Евгеньевну Тригубенко, часто встречался с ней и беседовал в институте и в неформальной обстановке.

Прервав дипломатическую карьеру, начавшуюся сразу после окончания МГИМО в 1969 году, я работал в ИЭМСС в конце 70-х – начале 80-х годов младшим научным сотрудником, защитил там кандидатскую диссертацию по экономике КНДР, а в последние годы работал, уже в ИМЭПИ, старшим научным сотрудником по совместительству, поскольку никогда не оставлял научные исследования и вот-вот должен был защитить докторскую диссертацию. Как раз в тот день, 3 июля, в ИМЭПИ состоялось последнее перед летними отпусками заседание ученого совета, и, чтобы избежать ненужных проволочек в защите, я по договоренности с Мариной Евгеньевной факсом послал ей план своей докторской диссертации, в соответствии с которым меня должны были поставить в очередь на защиту.

Российско-южнокорейские симпозиумы проходили здесь ежегодно начиная с 1989 года, когда в Москве только-только появились первые южнокорейцы, и в них помимо собственно сотрудников института в разные годы участвовали с российской стороны и представители практических организаций, в том числе МИДа – мой предшественник на посту заместителя директора Первого Департамента Азии Валерий Денисов, в разное время бывшие директорами департамента Евгений Афанасьев и Леонид Моисеев.

Именно тезисы моего вчерашнего выступления на симпозиуме, которые я к неудовольствию жены, не успел положить на место, и лежали перед нами. Я с готовностью передал их Чо, попросив после прочтения высказать свое мнение и прокомментировать. Какой же автор откажется дать почитать свою работу, если к ней проявляется интерес? Для того она и пишется, чтобы ее читали. При этом я рекомендовал взять у Тригубенко текст на корейском языке, поскольку еще за неделю до симпозиума все тексты выступлений были переведены на корейский язык квалифицированным переводчиком, но Чо Сон У сказал, что язык оригинала ему интересней.

Показал я Чо и недавно полученные из лаборатории фотографии, сделанные мною пару месяцев назад в Вашингтоне на мемориале американским солдатам, погибшим в Корейской войне. В Вашингтон я летал для бесед по корейским проблемам с заместителем помощника госсекретаря США Чарлзом Картманом и другими специалистами по Северо-Восточной Азии. На этой же пленке был заснят и традиционный выезд сотрудников МИДа с северокорейцами в Подмосковье для сбора папоротника. По моей просьбе на мой аппарат снимки делал сотрудник корейского отдела Андрей Подъелышев. Естественно, на всех фотографиях присутствовал я в окружении коллег. Фотографировали и другие, в том числе корейцы. Обычно мы потом обменивались наиболее удачными снимками.

Эти фотографии привлекли внимание моего собеседника тем, что он в России не первый год, но и не предполагал, что подмосковный папоротник, как и дальневосточный, годен в пищу. Для своих нужд он, как и другие сотрудники посольства, привозил это лакомство национальной кухни из Кореи. Посмеявшись, что северокорейцы гораздо умнее в этом плане и что они гораздо лучше ориентируются в России, он попросил на время несколько фотографий. Видимо, хотел показать своим родным, что не нужно ввозить из Кореи то, что есть в изобилии рядом. Не усматривая в этом ничего предосудительного, я без колебаний дал ему несколько первых попавшихся под руку фотографий.

Распрощавшись, наконец, и пожелав мне хорошего отдыха, Чо Сон У ушел.

Зная, что накануне в Москву приехал в отпуск российский посол в КНДР, мой старый знакомый еще с институтских времен и соавтор, с которым мы написали немало статей и брошюр, Валерий Денисов, я позвонил ему, мы поговорили о том, о сем и договорились встретиться в ближайшие дни.

Все было, как обычно. Рядовой день сотрудника МИДа со множеством встреч, бесед, телефонных разговоров. Можно ли было подумать, что он станет последним в моей мидовской деятельности и рубежным в жизни вообще, что все мои планы – буквально все – рухнут, и жизнь перейдет в совершенно новое измерение?

…Около 11-ти жена ушла в спальню и читала. Я, ожидая возвращения дочери, гулявшей с приятелями, сидел на диване и смотрел по телевизору поздние новости.

Неожиданно раздался звонок в дверь.

Странно, подумал я, у дочери должен быть ключ. И почему не сработал домофон в подъезде?

Никого не увидев в глазок в предквартирном коридоре, я приоткрыл дверь в квартиру и громко спросил сквозь дверь, ведущую к лифтам:

– Кто там?

– Вам телеграмма. Откройте, – ответил визгливый женский голос.

– Если что-то срочное, зачитайте, нет – приходите завтра, – ответил я и захлопнул дверь.

– Кто это был? – спросила из спальни жена.

– Не знаю. Кто-то какую-то телеграмму якобы принес, на ночь глядя. Наверное, Надины приятели балуются, – ответил я и пошел в гостиную к телевизору, недоумевая про себя, кому в действительности понадобилось использовать столь хрестоматийный способ для того, чтобы проникнуть в квартиру, да еще практически ночью. В такое неспокойное время в Москве, когда квартирные нападения и кражи стали обыденными, рассчитывать, что он сработает, может только младенец.

Минут через пятнадцать звонок повторился. Чертыхаясь, я подошел к двери, будучи теперь уже уверенным, что это проделки пацанов. Но на сей раз я увидел в глазок открытую дверь к лифтам и толпу людей в коридоре, впереди которой стояли в бронежилетах и в камуфляже милиционеры с автоматами.

На мой наивный вопрос «кто там?» я получил ответ:

– Милиция. Шумите. На вас жалуются соседи. Откройте.

С милицией у меня никогда конфликтов не было. Я безбоязненно открыл дверь и начал было объяснять, что у соседей не может быть повода для жалоб – в квартире тихо, ничего не протекает. Однако, ничуть не обращая внимания на мои слова, меня стали вдавливать в квартиру, а мои попытки напомнить о неприкосновенности жилища были с усмешкой прерваны милиционером, упершим мне в живот дуло автомата.

Из спальни в чем была выбежала ничего не понимающая, но полная возмущения от ночного вторжения, жена. Ей тоже поначалу начали говорить о жалобах соседей на шум из квартиры.

И только когда все пришедшие, а их было около 15 человек, примерно поровну автоматчиков и людей в штатском, оказались в квартире, мне было сказано, что я подозреваюсь в совершении преступления, в связи с чем у ФСБ имеется ордер на обыск в моей квартире.

Сказать, что это был шок, значит, ничего не сказать. Я был в полной прострации. Какая связь может быть между мной и преступлением, причем здесь ФСБ, о каком обыске может идти речь?

– В каком преступлении я подозреваюсь? – спросил я у высокого молодого человека, который представился мне как следователь Следственного управления ФСБ, старший лейтенант.

– В свое время вам все скажут, – был ответ.

И после предложения добровольно выдать ценности, наркотики, оружие и другие незаконно хранящиеся вещи («Иначе мы перевернем весь дом. Вы, наверное, знаете, как это может быть») и ответа, что такового в доме не имеется и что я не знаю, «как это может быть», обыск начался.

Пришедшие люди за исключением покинувших квартиру автоматчиков растеклись по всем комнатам. Кто и чем занимается ни понять, ни уследить было невозможно. Отовсюду слышался стук дверок открываемых шкафов, шум от выдвигаемых полок и бросаемых на пол книг. Кто-то входил и выходил из квартиры. Кто-то звонил по домашнему телефону и отвечал на телефонные звонки. В общем, квартира зажила своей собственной, но неестественной жизнью, никак не связанной с жизнью хозяев. Жене позволили одеться под присмотром женщины-понятой. Меня в туалет сопровождал конвойный.

При этом весь четырехподъездный шестнадцатиэтажный дом был оцеплен автоматчиками. Не иначе как после длительного изучения меня и моего образа жизни доблестные и бесстрашные чекисты были уверены, что я начну отстреливаться или убегать от них по карнизам и водосточным трубам (ни того, ни другого, кстати, в доме нет) и уж как минимум выбрасывать из окна шпионские принадлежности.