Септа
С тех пор минуло четыре с лишним года. К тому времени почти все заказы выполнял уже Гравер. Старик же Норман брался лишь особо сложные, либо от особо знатных особ. Норман к тому времени продал дом и они вселились в новый, просторный, двухэтажный, в другом конце города. Стало побольше богатых клиентов, потому что на этой улице жили состоятельные ремесленники, модные портные, торговцы, судейские, даже мелкая знать, грудились дорогие магазины, ювелирные лавки.
Тетка Марта к тому времени померла, тетка же Агата, схоронив сестру, стала быстро хиреть умом, появились приступы падучей и частые обмороки. Какой-то невесть откуда взявший родственник ревностно принялся ее опекать: определил в монастырь святой Анны, после чего как-то совершенно по закону продал дом, утварь и сгинул из города прочь.
Деньги старик Норман ему по-прежнему не давал, а еженедельно складывал в некий ящичек, из коего Гравер брал порою сам, дабы купить необходимое для себя и для тетки Марты.
* * *
Был поздний вечер, Гравер закрыл ящики стола и собрался было отвязывать Каппу (он ее привязывал всегда, дабы она не пугала заказчиков), когда дверь содрогнулась от толчка такого сильного, что, казалось, едва не слетела с петель. Каппа, дремавшая возле кладовки, вскочила, выкатила глаза и залилась лаем. Гравер, сунув на всякий случай за пояс остро отточенное долото, быстро и резко распахнул дверь. Он так делал всегда, когда в дверь стучались поздним вечером.
Перед ним стоял человек в низко нахлобученной шляпе, лицо его, словно маской, было укрыто густой рыжей бородой. Как ни странно, он узнал посетителя почти сразу, хотя не видел много лет и никогда с ним не разговаривал. Это был Уго Стерн, его второй или третий заказчик. Три года назад он, собираясь на войну, принес свой тяжелый боевой шлем-капеллину и заказал надпись, опоясывающую выщербленный фамильный герб: «С нами Господь, Богородица и Святая Хильда».
Говорили про него разное. Сначала, что он погиб в первой же схватке с туземцами, потом, что он не погиб вовсе, попал в плен и отпущен был за выкуп. Потом говорили, что он был приговорен к повешенью своими же за какой-то неведомый проступок, однако ж был пощажен и отправлен то ли на каторгу, то ли в какую-то якобы «роту висельников», уцелеть в которой практически было немыслимо, а он однако ж уцелел. Всякое говорили.
Уго постоял на пороге, затем прошел в комнату, обойдя Гравера, как некое незначительное препятствие.
— Где Норман? — спросил он каким-то скрипучим, ржавым клекотом.
— Хозяин, верно, отдыхает после ужина, — ответил Гравер, не сводя с посетителя настороженного взгляда. — Прикажете проводить?
Уго пожал плечами, достал откуда-то грубую промасленную холстину и развернул. Это был кинжал. Затем он медленно, точно нехотя вынул его из ножен мореного дуба с медною окантовкой. Гравер замер, увидев его.
Лезвие было необычного серо-голубого оттенка с правильным, непонятно как сделанным узором — судя по всему, ветвь трилистника, — и было отточено так остро, что кромки невозможно было разглядеть — лишь радужный, пульсирующий, нестерпимо тонкий лучик.
Гравер не удержался и осторожно провел по нему большим пальцем, и его тотчас словно ожгло легким, но пронзительным холодком. Гравер невольно отдернул руку. И тотчас за спиной послышался скрипучий смешок Уго Стерна.
— Чего дергаешься? Боязно? Оно правильно. Нож хороший. Тронешь не так — пальцы, как стручки бобовые полетят. Уж я-то знаю.
Рукоять костяная, судя по всему моржовый клык, с прихотливо выточенными ложбинами для пальцев.
Эфес дугообразный, посреди — полукруглая пластина черненой стали. В центре ее анаграмма — где выпуклая, где вогнутая. Гравер не сразу сообразил, что она являет прихотливое сплетение двух букв Z и Х.
Заключена анаграмма была в вогнутый, граненый барельеф семиугольной звезды. Для того, чтобы понять, что гравировка совершенна, для него достаточно лишь прикоснуться к ней подушкой пальцев. Металл, казалось, беззвучно пел под его руками. Абсолютное совершенство граней, матовую, зеркальную чистоту шлифовки он угадывал с безошибочностью слепца.
— Что надо сделать? — спросил Гравер, не открывая завороженного взгляда от клинка.
Уго молча перевернул кинжал с боку на бок.
Вензель на другой стороне эфеса являл собою точное зеркальное отражение первого, однако без опоясывающей звезды. Кроме того, было еще нечто совершенно неуловимое, лишь незримым интуитивным промельком ощущаемое, но что ясно указывало: анаграммы делались разными людьми. Гравер хотел было сказать об этом хозяину, однако передумал.
— Надо, чтоб звезда была и здесь тоже. Всего-навсего. Сможешь?
Гравер не ответил, он не мог отвести от кинжала зачарованного взгляда.
— Не можешь? — Уго хохотнул отрывисто и злобно. — Я так и думал. Стоило тогда морочить мне голову!
— Я… я попробую!
— Ты попробуешь? — Уго разразился едким глумливым хохотом. — Поглядите на него, он попробует! Нет, щенок, пробовать ты будешь девок на сеновале. А сейчас постарайся забыть о нашем разговоре.
— Мой господин! — Гравер вскрикнул так пронзительно, что сам испугался. — Я не попробую. Я — смогу.
Сама мысль о том, что он более никогда не увидит этот кинжал, отчего-то привела его в безысходное отчаяние.
— Гляди, парень, — сказал, уходя, Уго Стерн, — сделаешь как надо, заплачу так, что тебе на полжизни хватит. Испортишь — пожалеешь, что на свет родился.
И в этот момент Граверу с неимоверной обостренной ясностью показалось, что вокруг анаграммы тонким, искрящимся абрисом высветилась та самая недостающая семиконечная звезда. Она мерцала пульсирующим беловато-синим светом, будто некое потустороннее живое существо.
Ему хотелось смеяться от счастья — вот оно, ради чего он жил все эти годы. Вот он, этот самый Третий глаз, черт бы его побрал совсем! А ежели и не он, так и плевать трижды. Он сделает заказ, даже если на кону будет жизнь, ибо впрямь грош ей цена, если он провалит этот заказ.
* * *
Наутро старик Норман хмуро и пристально оглядел кинжал. Даже сделал им несколько мгновенных рубящих движений крест-накрест.
— Уго Стерн? — старик Норман покачал головой, не отрывая глаз от кинжала. — Не надо бы тебе с ним иметь дело. Уж поверь. Предоставь это мне. Приказывать не могу, но, поверь, для твоей же пользы.
— Нет, — Гравер отчаянно замотал головой и глянул исподлобья.
— Тьфу, волчья порода. Смотри, я предупредил. Только ты с огнем играешь, помяни мое слово.
— Я справлюсь, — Гравер вдруг широко улыбнулся. — ОН мне сам поможет.
