Он остановился, потом продолжал:
— Когда я выиграю, я сажусь играть, а когда играю — я проигрываю. Мне случалось просаживать в кости три тысячи долларов и оставаться с шестью долларами в кармане. При хороших костях. И не один раз.
— А почему вы не бросите?
— Если доживу, счастье переменится. Мне не везет уже пятнадцать лет. Если мне когда-нибудь повезет, я разбогатею. — Он усмехнулся. — Я хорошо играю, я бы хотел разбогатеть.
— Вам во все игры не везет?
— Во все игры, и с женщинами.
Он снова улыбнулся, показав плохие зубы.
— Правда?
— Правда.
— Что же делать?
— Продолжать понемногу и ждать, когда счастье переменится.
— А с женщинами?
— Ни одному игроку не везет с женщинами. Он слишком занят. Он работает ночами. Когда же ему бывать с женщиной? Ни один мужчина, который работает ночью, не может удержать женщину, если она чего-нибудь стоит.
— Вы — философ?
— Нет, друг мой. Провинциальный игрок. Из одного городка — в другой, потом— в третий, потом — в большой город и опять все сначала.
— Потом — пуля в живот.
— Первый раз, — сказал он. — Всего один раз.
— Я вас утомляю разговорами? — спросил мистер Фрэзер.
— Нет, — сказал он. — Это я вас утомляю.
— А нога?
— Нога мне не особенно нужна. Что с ногой, что без ноги, мне все равно. Я могу переезжать и так.
— Желаю вам удачи, искренне, от всего сердца, — сказал мистер Фрэзер.
— Я тоже, — сказал он. — И чтобы боль кончилась.
— Она пройдет, конечно. Уже проходит. Это совсем не важно.
— Чтобы поскорее прошла.
— И вам того же.
В тот вечер мексиканцы играли на гармонике и других инструментах в палате; это было очень весело: и вдохи и выдохи гармоники и звуки колокольчиков, трубы и барабаны разносились по всему коридору. В той же палате был ковбой, свалившийся со спины своей «Ночки» в жаркий пыльный вечер на глазах у большой толпы зевак. Теперь с переломленной спиной он собирался учиться делать ремни и плести стулья, когда поправится и выпишется из больницы. Был плотник, упавший с лесов и сломавший обе ноги и оба запястья. Он упал, как кошка, не обладая кошачьей гибкостью. Его можно было вылечить так, что он смог бы работать снова, но на это требовалось много времени. Был мальчик с фермы, лет шестнадцати, со сломанной ногой, которая неправильно срослась, и ее нужно было снова ломать. Был Каэтано Руиц, провинциальный игрок с парализованной ногой. Через коридор до мистера Фрэзера доносились их смех и шутки по поводу игры мексиканцев, присланных полицией. Мексиканцы были довольны. Они вошли, возбужденные, к мистеру Фрэзеру и спросили, не хочет ли он, чтобы они сыграли ему что-нибудь. И еще два раза приходили играть вечером по собственному желанию.
В последний раз, когда они играли, мистер Фрэзер лежал в своей комнате с открытой дверью и прислушивался к громкой скверной музыке и не мог не думать. Когда они спросили, что ему сыграть, он попросил «Кукарачу», одну из тех зловеще легких и мажорных мелодий, под которые люди веселее идут на смерть. Они играли громко и с чувством. Мелодия казалась мистеру Фрэзеру лучше других, но эффект был тот же.
Хотя они играли с чувством, мистер Фрэзер продолжал думать. Обычно он избегал думать, кроме того времени, когда писал, но сейчас он думал о тех, кто играл, и о том, что говорил тот, маленький.
Религия — опиум для народа. Он верил в это — этот угрюмый маленький кабанчик. Да и музыка — опиум для народа. Тощий не подумал об этом. А теперь экономика — опиум для народа; так же как патриотизм — опиум для народа в Италии и Германии. А как с половыми сношениями? Это тоже опиум для народа. Для части народа. Для некоторых из лучшей части народа. Но пьянство — высший опиум для народа, о, изумительный опиум! Хотя некоторые предпочитают радио, тоже опиум для народа; самый дешевый; он сам сейчас пользуется им. Наряду с этим идет игра в карты, тоже опиум для народа, и самый древний. Честолюбие тоже опиум для народа, наравне с верой в любую новую форму правления. Вы хотите одного — минимума правления, как можно меньше правления. Liberty, Свобода, в которую мы верили, стала теперь названием журнала Макфэддена. Мы верим в нее, хотя не нашли еще для нее нового имени. Но где же настоящий? В чем же настоящий подлинный опиум для народа? Он знал это очень хорошо. Это только пряталось в каком-то уголке мозга, который прояснялся по вечерам после двух-трех рюмок; он знал, что это там (конечно, на самом деле этого там не было). Что же это такое? Он же знал очень хорошо. Что же это такое? Ну, конечно, хлеб — опиум для народа. Запомнит ли он это и будет ли в этом смысл при дневном свете? Хлеб — опиум для народа.
— Послушайте, — сказал мистер Фрэзер сиделке, когда она вошла, — приведите сюда этого маленького худого мексиканца. Пожалуйста!
— Как вам понравилось? — спросил мексиканец с порога.
— Очень.
— Это историческая мелодия, — сказал мексиканец. — Это мелодия истинной революции.
— Послушайте, — сказал мистер Фрэзер, — почему людей оперируют без наркотика?
— Не понимаю.
— Почему не всякий опиум хорош для народа? Что вы хотите сделать с народом?
— Он должен быть избавлен от невежества.
— Не говорите глупостей. Образование — опиум для народа. Вы должны это знать. Вы сами учились.
— Вы не верите в образование?
— Нет, — сказал мистер Фрэзер. — В знание — да.
— Я не понимаю вас.
— Я и сам часто и с удовольствием не понимаю себя.
— Вы хотите еще раз послушать «Кукарачу»? — тревожно спросил мексиканец.
— Да, — сказал Фрэзер. — Сыграйте «Кукарачу» еще раз. Это лучше, чем радио.
«Революция, — подумал мистер Фрэзер, — не опиум. Революция — катарсис, экстаз, который можно продлить только ценой тирании. Опиум нужен до и после». Голова у него была ясная, даже чересчур ясная.
Вот они скоро уже уйдут, думал он, и унесут с собой «Кукарачу». Тогда он включит радио, ведь радио можно приглушить так, чтобы еле-еле было слышно.
Примечания
1
Да, сеньор (испанск.)
2
Пошел к черту! (испанск.)
3
Друг (испанск.)
4
Чашка (испанск.)
5
Здорово, дружище (испанск.)
