— А чему я уже научилась? — удивилась я.
— Давай-ка лучше оставим рефлексию на вечер, — подмигнул мне великолепнейший доктор Вальдемар Октео ван Чех.
Теперь уже он пропустил меня вперед. Я замерла в дверях, в голове призрачно прозвучал голос: "Меня он всем показывает!", адский смех и удары хлыста.
На стуле возле окна, облаченная во что-то черное, с белой шалью на плечах сидела давешняя моя знакомая. На сей раз, она была без кнута, это добавляло оптимизма.
Она повернула в нашу сторону голову и улыбнулась. Манерами она напомнила мне какую-нибудь "Бесприданницу" или Катерину Островского, эдакую волжскую молодую барыню. Шаль еще это белая.
— Ну, вот мы и встретились, — она подошла ко мне и подала руку.
Руку я пожала.
— Итак, вы уже знаете, как меня зовут? Проходите, проходите же, не стойте в дверях. Для доктора вы слишком нерешительны. Впрочем, я сама когда-то была такой.
— Ваше имя Пенелопа Акнео ван Тащ, — сказала я, оглядываясь на обстановку.
Пенелопа откинула голову назад и совсем как доктор ван Чех засмеялась, только в ее исполнении это походило на ржание породистой кобылицы, впрочем, очень приятное, грудное ржание.
— Не верьте глазам своим, а пуще тому, что пишут в бумажках. Меня зовут Кукбара фон Шпонс, и я являюсь директором уникального в своем роде цирка говорящих пауков.
— Оу, — я смотрела на это чудо природы открытыми глазами и понять не могла, что дальше делать. Я уже совершила промах: доверила ей вести разговор. Этого никогда нельзя делать. Ну, да, ничего — на ошибках учатся.
— Пенелопа, сколько раз я могу повторять тебе, чтобы ты нормально одевалась? Откуда скажи мне ты достаешь эти черные балахоны? — пришел мне на помощь доктор ван Чех.
— Октео, — ласково улыбнулась Кукбара, — я уже тысячу лет не Пенелопа. Тебе, как моему ученику, должно быть это известно. Если бы я не съехала с катушек, тебе бы в жизни не видать этого места. Понимаешь ли, там наверху, — она облизнула палец и указала им вверх, — я сейчас имею в виду не соседей, а начальство, до сих пор думают, что я назначила тебя своим преемником, будучи уже сумасшедшей. Ты умница, что определил условную дату позже подписанного приказа. Ты вообще умница — Октео.
— Ты не ответила, — насупился доктор. Кажется, он начал злиться.
— Я не могу сказать, откуда я их беру. Мне жалко младший персонал, что так добр ко мне. Нелепая жизненная драма делает меня чуть ли не героиней в их глазах, поэтому они выполняют любые мои прихоти. У тебя, наверное, возникла теория, что я это рассказываю сейчас, чтобы посмеяться над бедной девочкой. Так вот — ты прав. Пусть ребенок знает, с кем имеет дело, это полезно. Дайте закурить, доктор.
— Ты дымишь, как паровоз, — ван Чех был очень недоволен, но достал из кармана портсигар и дал даме прикурить.
— Я все равно тут и помру, должна же я ускорить процесс, — фон Тащ подмигнула мне и выпустила вонючую струю дыма, — Фу, какую гадость ты куришь, Октео.
— Я не курю. Бросил. Ношу для тебя.
Пенелопа подняла одну бровь, но ничего не сказала.
Несколько минут мы молчали. Я успела рассмотреть комнатку и ее хозяйку. Прошлый раз при встрече с этой больной у меня от страха, видимо, глаза были велики. Сейчас передо мной сидела женщина, которой дай Бог, было под тридцать (документация утверждала, что ей сорок пять), рыжие волосы собраны в пучок, лицо ее было каким-то неуловимым, расплывчатым, то ли красивым, то ли не очень. Стоило ее глазам поменять выражение, как тут же менялось и все лицо. Глаза, кстати, заслуживают отдельного описания. Левый ее глаз был серо-голубым, правый — серо-зеленым. Под определенным углом света, серость уходила и левый оставался ярко-голубым, а правый — бледно-зеленым. Улыбка ее была приятной, но не более того.
Женщиной Пенелопа была дородной, но с замашками худой столичной поэтессы. Все ее движения были мягкими, но порывистыми, голос был грудным, но легким, мягкие, ласковые интонации завораживали. Чем-то она напоминала удава, или это я себе напоминала кролика.
В голову залетела шальная мысль, что эта женщина в прошлом была неплохим врачом, возможно, даже гипнотизером.
Комната ее обставлена была гораздо лучше, чем у бедного ван Таша. Ну, да, бывший врач же. И скатерка вязаная на столе и вазочка, в которой стоит черемуха (откуда бы, она же отцвела давно?!). Все чистенько, стены, правда, голые. На тумбочке в изголовье стоят две фоторамки. В одной рисунок, уже знакомый: треугольники в серо-черно-зеленых разводах, во второй — фотография мужчины не слишком красивого, но очень какого-то яркого: в оранжевой футболке, на фоне ярко-зеленой травы, он раскинул руки и широко улыбался, словно ловил того, кто снимал его сверху.
— А картину вам Виктор подарил? — спросила я.
— Да. Он хороший и очень добрый, но несчастный. Тут из счастливых только я, все остальные глубоко несчастны, потому что не умеют наслаждаться своим состоянием.
— Спасибо, Пенелопа, мы пойдем, — доктор ван Чех, решительно встал.
— Уводишь ребенка, пока я ей мозги не "запудрила"? — уточнила с улыбкой ван Тащ.
— Ты сама знаешь, — буркнул ван Чех, — Идем, Брижит.
Я послушно встала.
— Заходи, как соскучишься, — в спину крикнула мне Пенелопа, так как будто я была за сотню метров. Я аж подпрыгнула, — Я тебе погадаю. На картах.
От неожиданности я обернулась. Откуда-то у Пенелопы в руках взялась колода карт, они были толще и больше обычных игральных.
Волосы больной были распущены, шаль оказалась серого цвета, а не белого и глаза были ярко-голубой и бледно-зеленый. Она достала из колоды карту, я хорошо успела ее рассмотреть: женщина на троне, королева (венец на голове), в лиловой мантии и серебристых доспехах, в ногах меч, за ее спиной хмурый летний день. Внизу карты была подпись: "Королева Мечей".
— Это я, — одними губами сказала больная.
— Пойдем, кому сказал, — из коридора на меня недовольно сверкал голубыми глазами ван Чех. Я пулей вылетела из платы и закрыла за собой дверь.
— Идем, — хмуро отозвался доктор.
В этот раз мы шли медленно. Ван Чех сгорбился и витал в каких-то своих мыслях. Я бы тоже с удовольствием в них углубилась, но их не было. В голове было пусто, но вопреки ожиданиям не тяжело.
В ординаторской доктор аккуратно сел в свое кресло, молча налил себе коньяку, молча же выпил.
— Ну, и как тебе, — глухо сказал он.
— М-м-м, я даже не знаю, что сказать.
— Выпить хочешь?
— Нет, спасибо.
— Пенелопа Акнео ван Тащ — в прошлом заведующая отделением этой больницы. Она прекрасный врач, гипнолог, между прочим. Я всегда был сторонником гештальдта, но она смогла убедить меня в том, что совмещать гештальдт и гипнотерапию даже эффективнее, но это и ежу понятно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
