Читаем без скачивания Тётя Жанна - Жорж Сименон

Робер слегка покачивался на веревке, и лучи солнца, скользнув по его странно деформировавшемуся плечу, высвечивали пятно на боку серой в яблоках деревянной лошади с оторванной гривой; фарфоровый – взгляд этой лошади упирался в мертвеца.

II

Она помнила впоследствии все мельчайшие детали, действия, движения, но не смогла бы расставить их в строгой хронологической последовательности. Разумеется, у нее перед глазами стояла картина того утра, когда она взялась за дверной молоток под тягучими, словно сироп, лучами солнца – воскресного десятичасового солнца, – и в этот момент она была всего лишь немолодой женщиной, утратившей остаток сил, женщиной, просившей пощады; она вызывала сравнение с бродячей собакой, которая нерешительно останавливается на пороге фермы, где с равной вероятностью ее могут прогнать пинками или же вынести ей миску супа. Может быть, она почувствовала себя еще более опустошенной, потерявшей остатки решительности, когда ее, толстую и задыхающуюся, тащила за собой по лестнице бог знает куда маленькая темноволосая невестка?

Но тогда почему потом, вместо того чтобы дать Луизе выпить стакан воды, принесенный Алисой, она выплеснула содержимое Луизе в лицо? Она сделала это рефлекторно. Что-то в лице Луизы, царапавшей ногтями штукатурку стены, вызвало у нее отвращение.

Другая же невестка, казавшая голой под своим черным платьем – как, без сомнения, и было на самом деле – и ходившая к этому часу непричесанной и неумытой, прикрывала левой рукой глаза, а в правой держала кухонный нож; потом, когда Жанна схватила этот нож, Алиса бросилась к лестнице со словами:

– Я не могу оставаться с мертвецом! Это выше моих сил.

– Хотя бы позвоните врачу.

– Доктору Бернару?

– Да все равно какому. Тому, кто будет здесь быстрее других.

Надо думать, Алиса сделала это. Она, должно быть, сразу спустилась на первый этаж, потому что ребенок на втором этаже все это время визжал не переставая. Позвонив по телефону из столовой – Жанна потом узнала об этом, – Алиса не стала ждать дома, а расположилась на тротуаре.

Лицо Луизы, когда ее окатили холодной водой, изобразило почти комическое удивление, но потом в ее глазах, словно в глазах маленькой побитой девочки, промелькнула вспышка ненависти. Она ушла не сразу. Должно быть, она простояла, прилепившись к стене, еще какое-то время.

Только тогда, когда тело Робера вытянулось на полу, Жанна, повернувшись и открыв рот, чтобы что-то сказать, заметила, что, кроме нее самой и мертвеца, на чердаке никого нет.

Она сохраняла полное спокойствие. Ей казалось, что ни о чем не нужно думать, размышлять, принимая решения. Она действовала так, словно уже давно ей внушили, как нужно поступать. В углу чердака за грудой книг лежало старое зеркало с порыжевшей амальгамой, в черно-золотой рамке. Жанна взяла его, почувствовав, что оно намного тяжелее, чем кажется; по пути к брату она уронила несколько книг, и только приложив некоторое усилие, сумела наклонить зеркало к фиолетовым губам Робера.

Почти тут же на лестнице раздались мужские шаги – быстрые, но спокойные, уверенные. Чей-то голос произнес:

– Я найду дорогу. Займитесь ребенком.

В это мгновение имя, которое она слышала совсем недавно, нашло свое место в ее памяти, а его обладатель приобрел реальные очертания. Когда-то в течение долгих лет у них в винных погребах работал один служащий с угреватым носом, по имени Бернар, но дети по какимто таинственным соображениям звали его Бабила. Он был очень невысокого роста, широкий и толстый, носил всегда слишком широкие штаны, свисающие сзади чуть не до колен, и это делало его ноги еще короче. Как звали дрессированную свинью, которую дети видели в цирке? Бабила?

Жил он на краю города, около Шен-Вер, и его шесть или семь детишек иногда приходили к ним к концу его работы.

Увидев доктора, Жанна поняла, что он один из тех детей; он был еще совсем мальчишкой, когда она уехала отсюда; его имя крутилось у нее на языке.

– Я думаю, что он мертв, доктор. Полагаю, что я правильно сделала, разрезав веревку. Он выскользнул у меня из рук, и я не смогла удержать его, чтобы он не стукнулся головой об пол. Думаю, впрочем, это уже не имеет значения.

Доктору было сорок – сорок два года, в отличие от своего отца он был высоким и худым, но с такими же светлыми волосами, что и Бабила. Пока он ставил сумку с инструментами на пол и опускался на колени, она осмелилась спросить его, хотя он не обращал на нее никакого внимания и даже не поздоровался:

– Вы ведь Шарль Бернар?

Имя вдруг само всплыло в памяти. Доктор согласно кивнул и, прилаживая свой стетоскоп, скользнул по ней быстрым взглядом.

– Я его сестра, Жанна, – объяснила она. – Я приехала сегодня утром. Точнее, с поезда-то я сошла вчера вечером, но не хотела их беспокоить и провела ночь в «Золотом кольце».

Неожиданно пришло понимание того, что, позвони она в дверь брата накануне, она увидела бы его еще живым. За эту мысль зацепилась другая – о полутемном обеденном зале в отеле, потом – о Рафаэле, наливающем ей коньяк, и воспоминание о двух стаканчиках наполнило ее чувством вины.

– Бессмысленно и пытаться, – констатировал доктор, поднимаясь с колен. – Он мертв уже больше часа.

– Он, вероятно, поднялся сюда, как только моя невестка отправилась к мессе?

Крики ребенка раздавались без передышки, и доктор чуть заметно нахмурил брови, глядя в сторону лестничной площадки.

– Луиза была тут со мной некоторое время, – объяснила Жанна. – Она испытала ужасное потрясение.

– Будет лучше, если мы спустимся. Не знаете, он оставил какую-нибудь записку?

Тело прикрывало почти весь листок бумаги, торчал лишь небольшой уголок; Жанна потянула за него так, чтобы можно было увидеть единственное слово, написанное крупными буквами: «Простите».

Отношение Шарля Бернара к происходящему удивило Жанну не сразу. Они оба не осознавали, что именно держит их нервы почти в болезненном напряжении: это были пронзительные крики ребенка, умножаемые и усиливаемые эхом от каждой стены дома.

Доктор был человеком холодным, владеющим собой, с размеренными движениями, сдержанным в проявлении чувств. Но тем не менее он был сыном Бернара, он знал всю семью, ребенком играл во дворе дома и прятался, конечно, за бочками винного склада. Однако он не выказал никакого удивления, обнаружив Робера Мартино повесившимся на чердаке своего дома. Суровый лик смерти не заставил его нахмуриться. Он стал только чуть более угрюмым, как человек, столкнувшийся с неизбежным.

Может быть, он удивился лишь тому, что обнаружил Алису на тротуаре и не увидел Луизу рядом с телом мужа?

Встреча здесь с Жанной, спустя столько лет, да еще при столь необычайных обстоятельствах, видимо, не особенно его изумила.

Он повторил:

– Давайте спустимся.

На втором этаже он, не постучав, открыл дверь в комнату, откуда доносились крики ребенка. Мать ничком лежала на разобранной постели, уткнув лицо в подушки и закрыв пальцами уши, в то время как ребенок, вцепившись в перекладину своей кроватки, задыхался от крика.

Ни у кого ничего не спрашивая, Жанна взяла его, прижала к себе, и крики мало-помалу сменились горловыми всхрипываниями, а затем – вздохами.

– Он не болен, доктор?

– Три дня назад, когда я приходил в последний раз, он был здоров. Не вижу причин, почему бы ему не оставаться здоровым.

Не слыша больше криков, растерявшаяся мать полуобернулась к ним, глядя одним глазом сквозь растрепанные волосы. Потом мягким прыжком поднялась и встряхнула головой, приводя волосы в порядок.

– Приношу свои извинения, доктор. Я плохая мать, я знаю это. Мне это постоянно твердят. Но это сильнее меня: я не могу слышать, как он кричит! Только что, когда я снова сюда поднялась, я чувствовала, что была готова разбить ему голову об стену. Представьте, это длится все утро; чего только я не делала, чего только не пробовала!

Она смотрела на Жанну удивленно-подозрительно.

– И вот теперь, попав в чужие руки, он успокоился. Я всегда вам это говорила, но вы не хотели мне верить. Я для него ничего не значу.

Взгляды Жанны и врача встретились, и оба одновременно почувствовали некоторое замешательство, словно от возникшего сообщничества.

– Где ваша свекровь?

– Не знаю. Я слышала, как она спустилась и что-то искала внизу, потом снова поднялась, ходила взад-вперед, открывала и закрывала двери. Думаю, она заперлась в своей комнате на ключ, а это значит, что несколько часов она не захочет никого видеть.

Со стороны могло показаться, что они понимают друг друга с полуслова, говорят о привычных вещах, во всяком случае так, словно не случилось ничего странного или необычного.

– Вы были дома, когда ваш свекор поднялся на чердак?

– Я была здесь. Малыш уже кричал. Он кричит с утреннего кормления, хотя я дала ему успокоительное. Я слышала шаги по лестнице, но это меня не обеспокоило. Потом свекровь вернулась от мессы и стала повсюду звать своего мужа. Почти сразу же постучали в дверь и...