- Вот... - он развел руками и, все так же глупо улыбаясь, кивнул головой в сторону большого и крепкого дома Смердиной. - Видишь?
- Вижу, - сказал я. - Вижу. Давно устроился?
Он, как деревенский дебил, высоко закинул локоть над головой и со скрежетом почесал затылок:
- Да, знаешь, уж месяц будет скоро. Сразу, в общем, как познакомился я с Ниной Ивановной, так и...
- А сама-то хозяйка где? - Мне вдруг дико захотелось заглянуть в глаза этой бабе Смердиной. Может быть, если бы мне тогда это удалось, все вышло бы по-другому. Но не судьба.
- А нет ее, за грибочками в лес пошла. Ну, скоро будет! - Улыбка Петровича изменилась и из натянуто-глупой превратилась в ласково-идиотскую. Меня затошнило. Я отвернулся от него и спросил:
- Петрович, ты мое задание выполнил?
Петрович почему-то обрадовался и шутовски отдал мне честь:
- Так точно, гражданин начальник, выполнил! До конца!
Меня передернуло. "До конца!"
- До конца? Докладывай!
Петрович тоже оперся о забор, как и я, и сказал:
- Вся информация, которую я добыл во время первых вылазок в поселок, оказалась ложной. - Он уже увереннее посмотрел на меня и перестал улыбаться. Ерунда все это, о чем ты думал и что я узнал, Николаич. Мужики твои умерли естественной смертью, просто им не повезло. А то, что они вокруг Нины моей собирались - совпадение просто, чего в жизни не бывает. - Он перевел взгляд вдаль, на рыжий закатный огонь над тайгой, и глаза его ласково заискрились. А Нина... Она прекрасная женщина! Чудесная!.. Слушай! - Он придвинулся ко мне, и на секунду я увидел прежнего Петровича - сильного и скабрезного, циника, опера и кобеля. - У нее такая... Если бы ты знал, что она делает! А тело - как у молодухи двадцатилетней! - Я хотел было произнести в ответ что-то саркастическое, но он уже не обращал на меня внимания. - А то, что о ней в поселке говорят - туфта, Николаич! Мужики здесь - пьянь да дрань, и мрут они не от ее самогона, а от своего алкоголизма: пьют, что под руку попадется из того, что горит! Дети животом маются не от ее молока, а от того, что вода здесь плохая к домам подается, трубы ржавые... А уж об Осокиных и говорить нечего: эти нищеброды кого хочешь сами в гроб сведут!
Он говорил что-то еще, но я уже не слушал его. Я все понял. "Пропал мужик, -сказал я себе, - пропал. Ни за понюшку табаку. И я ничего не могу сделать. И остается мне только ждать развития событий и молиться, чтобы Петрович оказался прав. Потому что если он ошибается, то, когда он умрет, получится, что это я и только я! - виноват в его смерти. Я толкнул его к этой бабе, я его погубил!.."
Когда Петрович сделал небольшую паузу в своей долгой речи, я надел фуражку и поспешно пожал ему руку:
- Извини, спешу!
И пошел к машине. Но на полпути остановился как вкопанный и развернулся на 180 градусов:
- Петрович! - крикнул я. - Ты это... Ты расписываться-то не собираешься?
Петрович успел зайти в дровяной сарай, и оттуда раздался его веселый голос:
- Да расписались уже, Николаич! Неделя, как расписались! Извини, что на свадьбу не пригласил, тихо справляли, вдвоем!
- Тьфу! - сплюнул я и, загребая ногами пыль, побрел к своему "уазику".
* * *
Хоронили Петровича через два месяца, в августе. Грибочками он отравился. Поехал однажды с утра на пасеку, обещал Нине Ивановне вернуться к обеду, да заработался там у себя, не заметил, как день пролетел. А Нина Ивановна, не дождавшись муженька своего, сковородку с грибочками свежезажаренными завернула в тряпицу, да на попутке и отмахала двадцать километров до пасеки. Там и покормила голодного Петровича, он весь день ничего не ел. А когда вернулись они через часик домой, Петровичу уже худо было. К середине ночи доставили его в больницу на "Скорой" с диагнозом: "Острое отравление. Предположительно, ботулизм". Не спасли. Сердце не выдержало, слишком уж сильно его рвало...
Я не поехал на похороны. Не поехал. Я тоже отравился, как Петрович. Его смертью отравился, и мне, наверно, было так же плохо, как и ему в последние минуты жизни под капельницей. Только не физически мне было плохо, а морально. Меры моей вине, раскаянию, досаде и чувству позорнейшего бессилия не было. И не было меры ненависти к этой жуткой женщине, которая отняла у меня Петровича, Ваню Косыхина, Годова - трех м о и х людей, коллег, товарищей моих - отняла! А, да что об этом говорить, сказано уже все!..
Немало времени прошло, пока я смог примириться с дикой необъяснимостью и трагизмом того, что произошло. Немало. Только ведь время все лечит. Время лечит, это правильно. И вот пришел день, когда я смог спокойно посмотреть на ситуацию. Спокойно, как бы со стороны. И хотя это в положении дел ничего не меняло, я был рад, потому что понял, что теперь смогу воплотить в жизнь свою давнюю мечту: посмотреть в глаза Смердиной Нине Ивановне.
Однажды, в один теплый осенний вечер, я запер дверь своего кабинета, влез в кабину "уазика" и поехал в Таежный-3. И пока ехал, понял, что сделаю там не один визит, как намечал, а два...
* * *
Я постучал в добротную, обитую дермантином дверь, - "Петрович, наверно, делал..." - и через некоторое время раздался скрежет отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, и ко мне на крыльцо вышла невысокая полная женщина средних лет, в скромном платье, русоволосая, с простым лицом, бесцветными ресницами и рыжими глазами.
Смердина Нина Ивановна. Это была она: кроме Смердиной в этом доме никто не жил.
Я впился в нее взглядом. Но напрасно за те мгновения, которые приличием отпущены каждому человеку для беглого, но беззастенчивого изучения своего визави, пытался я обнаружить на ее лице демонические письмена. Обычная деревенская баба. Хоть и видно, что ей за пятьдесят, но... вполне ничего. Полнота ее даже красила. Фигуристая, моложавая, привлекательная, на вид приветливая. Я с плохо скрытым разочарованием опустил глаза.
- Простите, вы Нина Ивановна?
- Да-а, - протянула она, удивленно изучая мой милицейский китель и фуражку в руках. - А что?
- Я друг Анатолия Петровича, мы вместе работали. Вот... Хотел зайти, посмотреть, как он жил, с вами поговорить, может быть. Не возражаете?
Ее простое лицо изменилось такой же простой приветливой улыбкой:
- Ну что вы, пожалуйста! Я сейчас чайник поставлю, все вам расскажу!
Она еще говорила, а уже повернулась ко мне спиной и почти убегала в комнату: спешила угодить гостю. Она, похоже, действительно, была проста, безыскусна и приветлива, как ее глаза и улыбка. Я не смотрел по сторонам и не слушал ее, а жадно провожал ее взглядом. Мне нужно было найти в ней то, что не нашли другие. Я прошел за ней в кухню, что-то говорил, она мне то оживленно, то со слезами в голосе отвечала, но я не отвлекался разговором: я смотрел, как она двигалась, как улыбалась, как смахивала слезы с глаз, как смотрела на меня. И, когда мы сели за стол, я понял, чем она подкупала моих одиноких мужиков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
