— Пожалуйте, сватья дорогие, откушайте чем бог послал.
Потчеванье заканчивается благополучно. В условленный день родители с невестой едут в дом сватов и жениха. По дороге заехали к некоторым знакомцам, расспросили их: справно ли живут сваты? Хорошее у них хозяйство? Какое поведение жениха?
Получив благоприятные сведения, приехали на двор Булавиных. Их с поклонами встретили сваты:
— Проходите в курень. — Афанасий Карпович, когда дверь за вошедшими закрылась, продолжил по уставу: — Садитесь, Поликарп Пантелеевич и Федосья Ивановна. Садитесь, Любовь Поликарповна.
Приглашенные садятся, и это добрый знак — значит, согласны на свадьбу. Иначе бы не сели, отговорились: некогда, мол, спешим домой, приедем когда-нибудь в другой раз, — и, считай, свадьба расстроилась. Родители с обеих сторон называют друг друга сватами, бьют по рукам — быть свадьбе. Теперь отказ жениха или невесты невозможен, да Кондрату и Любаше подобное и в голову не приходит.
Жених и невеста подносят друг другу подарки, сваты угощаются вином. Невеста вскоре собирает подруг, и на девишнике начинаются игры с участием Кондрата. Дважды и трижды смех и веселье оглашают курень, молодые радуются от души, будущее им кажется заманчивым и прекрасным. В ночь под свадьбу устроили плаканки — невеста прощалась с девичеством и волей, родителями и подругами.
Свадьба с «княжим столом» и песнями длилась три дня. Все промелькнуло быстро — и шумное веселье, и «Горько! Подсладить!» перед вином и «Ах, сладка!» после поцелуев молодых, и свадебная ночь. Перед дарением, на второй день, все становятся в круг, и Кондратова матушка спрашивает сноху:
— Чья ты есть, Любовь Поликарповна?
— Провоторовых дочь...
— Таких, — кричат родные жениха, — у нас нет!
Молодая жена, пожеманившись малое время, по старым канонам, признает:
— Булавина Любовь Поликарповна.
— Вот теперь правильно!
— Верно!
— Молодец! Наша стала!
Свекровь бьет об пол горшок, гости смеются, кричат. Музыканты заводят плясовую, и в курене пыль столбом! Гости бросают деньги под ноги. Любаша метет веником черепки и вместе с Кондратом собирает монеты. Дружок подает им поднос с вином, и они подходят к гостям. Каждый кладет на поднос деньги или какую-нибудь вещь — молодым «на каравай». Пир продолжается зa полночь.
Схлынули торжества, и начались будни, наполненные трудом и заботами. Наступило время, когда молодой казак, как тогда говорили, в отцовское стремя вступил. Служба шла по заведенному порядку — сборы и круги, походы и возвращение на Дон, в родные места, покидая которые каждый казак тосковал, вздыхал тайком: «Ах, Дон, ты наш Дон, сын Иванович Дон!» Ласково звали любимую реку: «Дон — золотое дно», «Дон Иванович тихий, золотой».
Текли дни и годы. Станица Трехизбянская невелика, куреней числилось немного. Но имелся свой круг, на который сходились по кличу есаула:
— Атаманы-молодцы! Сходитеся на беседу — войсковую грамоту слушать!
Казаки тянулись на майдан. Станичное товарищество обсуждало на круге свои дела, им читали грамоты из столицы Войска Донского. Однажды объявили приказ из Черкасска — готовиться в поход против кубанцев и крымцев, и Кондрат Булавин, сын станичного атамана, участвует в первом деле. Боевое крещение прошло успешно. Молодой казак, хорошо показавший себя на военной службе, сам становится станичным атаманом в Трехизбянской. Грамоты он не знал, едва мог поставить подпись на бумаге, но военные обязанности исполнял примерно, с большой охотой. Кондрат Афанасьевич стал на Дону фигурой заметной — вступил в число атаманов, в определенной степени зажиточных, значных казаков, был ревнителем донских прав и обычаев. Но происхождение из низов, преданность «товариству», чувство справедливости, повседневная жизнь среди казаков небогатых, голутвенных, их заботы и нужды сделали его человеком справедливым, честным. Не превратили в обычного представителя богатой старшины, ее прихвостня и защитника. Его симпатии и помыслы — на стороне бедняков, товарищей-казаков. Так было и в родных местах, и в военных передрягах.
Во время одного из крымских походов (конец 1680-х годов) донцы сражаются с крымцами в составе армии Василия Васильевича Голицына. Булавин вместе с однополчанами проходит степями к Перекопу. Снова возглавляет отряд донских казаков; недаром он знакомится с Мазепой, гетманом Левобережной Украины, тоже участвовавшим в походе, сближается с ним.
Казаки доверяли свою военную судьбу смелым и решительным собратьям, вручая им атаманскую булаву. Люди крепкой породы, неустрашимые и предприимчивые, они издавна водили донцов в походы против крымцев и ногайцев, в защиту границ России, освобождали русских пленников. Ходили иногда и «за зипунами» — без добычи казаку не прожить:
— Добыть или дома не быть.
Казаки, люди независимые, сами по себе, однако же служили московскому царю, его волей за то получали государево жалованье — деньги и хлеб, ружья и зелейную казну (порох и прочее), сукна и шубы. Делили присланное из Москвы на круге; поскольку, как у них принято, «без атамана дуван не дуванят» (не делят добычи), старшина распределяла жалованье с немалой для себя пользой. Царские власти («плохие» московские бояре, как считали казаки) постепенно стесняли донские вольности, наступали на Дон, теснили со всех сторон его жителей. Особое неудовольствие Москвы вызывал прием казаками беглых, массы которых стекались со всех сторон на «вольную реку». Да и сами «природные» старожилые казаки — выходцы из тех же беглых крестьян и холопов, посадских и служилых. Немало новоприхожих беглецов числилось в услужении у атаманов и есаулов, прожиточных казаков, и они старались удержать у себя дешевых работников, прятали их от московских сыщиков.
— Живи, живи, ребята, — говорит донская пословица, — поколе Москва не проведала.
Несмотря на бедность и зависимое положение многих казаков, они сохраняли чувство гордости и независимости:
— Зипуны у нас серые, да мы-то бархатные.
— И рядовичи в атаманы выходят.
— Казака всюду видно.
— Казака и связанного не заставишь выделывать овчины.
— Казак — казачья и слава.
Они гордились, что «на Дону царя нет», своей вольностью, независимостью от его бояр: «Руби меня татарская сабля — не бей царская (или: боярская) плеть» — лучше погибнуть в бою, чем от барского гнева! Кондрат Булавин потому и нравился казакам, что был из этой породы — свободолюбивой, кряжистой и упрямой. От своих предков, атаманов-молодцов, переняли станичники дух вольности. Вместе вспоминали Ермака и Разина, старались быть похожими на славных атаманов-ватажников.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
