хвостом по земле. Но в какое он обратился страшилище, -- это трудно передать словами! Разрезанный до ушей кровавый рот и глаза в тройном разноцветном круге производили буквально впечатление ужаса, а пестрое, раскрашенное туловище приводило в недоумение. Мы буквально покатывались от смеха, Григорий торжествовал, когда вдруг раздался звонкий крик служанки Грубе: -- Каро! Каро! -- И чудовищный зверь бросился веселыми скачками на призывный клич. Вот он сверкнул своим размалеванным боком, вот он скрылся, и почти тотчас следом за этим раздался громкий, истерический визг, потом новые и новые крики, потом необъяснимый гам и шум. Мы не на шутку испугались и бросились к забору. В одно мгновение мы влезли на крышу старой беседки, с которой можно было обозревать двор в доме мирового судьи,-- и сразу поняли, в чем дело. В ожидании судебного разбирательства, истцы и ответчики, свидетели и зрители, обыкновенно, толкались на этом дворе, у высокой развесистой липы, под которой стояла скамья. Так, вероятно, было и в этот раз, когда внезапно появился разукрашенный Григорием Каро и привел всех в ужас. Мы видели только, как две женщины, толкая друг друга и визжа, что было силы, оставили опустевший двор и скрылись за калиткой. Видели Каро, мелькнувшего в дом судьи, и услышали новые истерические крики, от которых в страхе скатились вниз. Мы уже представляли себе, что испытала госпожа Трубе, когда в комнату вбежало и прямо кинулось на нее чудовище, и затем, что она испытала, вероятно, когда узнала в этом чудовище своего милого Каро, которого только что выстригли и вымыли. Мы все испытали такое смущение от этой проделки, что, посоветовав Григорию как можно дальше запрятать свои краски и ото всего отрекаться, -- поспешили разойтись по домам. Но отречься трудно было, когда служанка отлично знала, что Каро бывает в саду у генеральских детей, и даже знала лазейку, через которую он туда ходит. История, действительно, получилась крупная. Жена Трубе, оказывается, два дня пролежала после этого в постели; несчастного Каро мыли в десяти водах, и всё-таки он еще долго ходил в бледно-радужной окраске; служанке отказали от места, а сам Грубе был сперва в нашем училище у самого директора, потом у генерала -- и в результате, Петр и Григорий, после экзамена по русскому языку, просидели в массах по 6 часов, с угрозою исключения за следующую "историю преступного свойства", как выразился директор. Братья-разбойники, -- назвал их инспектор, -- им надо было жить в XVI веке, а не теперь. Генерал не отнесся к этой проделке своих "ребят" очень добродушно и только сказал им: Вытолкают вас, балбесов, с волчьими паспортами, что-тогда с вами делать? -- Не пропадем, -- весело отвечали братья. На время ничего особого не случилось. Именины генерала мы отпраздновали с полным великолепием, экзамены сдавали один за другим, и оставалось уже дней девять до полной свободы, -- когда началась новая история, в свое время взбудоражившая весь город. IV. В городе появились привидения. На окраине у нас находилась конная площадь, когда-то служившая местом конной ярмарки, а теперь пустынная, пыльная, на которой изредка какой-нибудь из несчастных проезжих "артистов" устраивал балаган. Крупные антрепренеры располагались на центральной площади кафедрального собора. Конная площадь одной стороной прилегала к длинной прямой улице, ведущей к вокзалу, а с трех других была огорожена домиками и домишками, в которых ютилось бедное еврейское население, преимущественно ремесленники, помещалась большая синагога и захудалая еврейская гостиница. Здесь-то, в этой окраине, и объявились привидения. И не одно, а три, четыре и, редко, два. По вечерам, особенно в субботу, из этих домиков и домишек выходили евреи на площадь подышать свежим воздухом. Старики садились у домов на ступеньки крылечек, на скамьи; тут же усаживались их жены; ребятишки весело носились по площади и валялись в её пыли, а молодежь, шушукаясь и смеясь, бродила по окраинам площади, иногда затевая бесшумную игру. Спускался тихий, теплый, темный вечер; в небе загорались звезды, легкий ветер разносил аромат цветущих яблонь и вишен. На сердце становилось сладко, утихала печаль, отходили заботы. И далеко за полночь иногда засиживались здесь молодые евреи и еврейки, да и старые неохотно уходили в свои душные, грязные, переполненные людьми, комнаты. И вот в эти-то тихие вечера стали появляться привидения. Когда делалось совсем темно, вдруг со стороны улицы вырастали белые, длинные фигуры со светящимися зловещим блеском глазами и медленно надвигались на площадь. С истерическими криками и визгами бежали в свои дома и домишки женщины, дети с воплями устремлялись домой, старики шептали молитвы и даже молодежь, вздрагивая и бледнея, торопилась скрыться. Сначала в городе не верили этим рассказам, потом стали смеяться, -- но привидения появлялись то раз, то два раза в неделю и бедные евреи, едва наступали сумерки, забивались в свои лачуги и боялись выходить из дома. Экзамены наши подходили к концу. Накануне последнего экзамена по Закону Божию мы по обыкновению собрались у Трубиных в саду и, ради такого случая, они приволокли самовар и устроили чаепитие в палатке. Спустился вечер, темный, душный, полный весенней неги. Прохоров вдруг сказал: -- И вот в такое время выходят привидения! -- Вздор, -- закричал Петр, -- мы их с Гришей решили на чистую воду вывести! -- Как? -- И очень просто, -- ответил Григорий; -- только мы решили это сделать после того, как переходные свидетельства получим, чтобы мы могли... -- Молчи! -- остановил его Петр. Он не окончил фразы и начал снова говорить: -- И вот, если из вас кто хочет, милости просим! Завтра у нас экзамен, послезавтра -- совет, в субботу получаем свидетельства и в субботу же вечером охота на привидения! А? -- А не страшно? -- спросил Прохоров. Мы рассмеялись. Вызвался я и Плаксин. -- Только уговор: молчать! А то пойдет звон и до самих привидений дойдет. Тогда всё дело испорчено. Ты уж, Прохоров, помолчи! -- Ну, тоже, стану я болтать! -- обидчиво отозвался Прохоров. Всё-таки, собравшись на экзамен, мы сказали про план братьев Трубиных Довойно и еще одному товарищу, которые оба присоединились к нам. Григорий и Петр, видимо, хлопотали за приготовлениями. Они достали длинные шесты и распилили их на палки в рост человека. Несколько раз они уходили на целый день; один раз к ним пришли два еврея и они долго шептались в палатке Григория. Наконец, в субботу мы получили желанные свидетельства с надписью "переведен в
