Читаем без скачивания Дракон в серебряной чешуе - Андрэ Нортон

Глава вторая. КОЛДОВСКОЙ КУБОК

Все рассказанное выше — лишь начало этой истории, которую я узнала по большей части от Эфрины и в малой степени от Труана-Чужестранца, моего отца.

О леди Ольсивии мне тоже рассказала Эфрина. Мои родители не были уроженцами Хай-Халлака, и не пришли из Долин. Их родиной был Эсткарп. Отец никогда не рассказывал, как они жили там, а мать поведала Эфрине совсем немного.

Эфрина, Мудрая, знала толк в травах и заклинаниях, умела готовить зелья, снимать боль, принимать роды и пользовалась властью над деревенскими женщинами, однако мастерства в высшей магии она не достигла. Знания моей матери были много больше, но она избегала пользоваться этими знаниями. Согласно догадкам Эфрины, мать лишилась большей части своей силы, когда бежала из родной страны вместе с отцом, причем причины их бегства так и остались неизвестны мне.

Моя мать не только была прирожденной волшебницей, но, пройдя должное обучение, превзошла предел мастерства, поэтому Эфрина рядом с ней чувствовала себя малолетней ученицей. Но существовала некая преграда, мешавшая матери вернуть себе прежнюю власть и употребить ее в Хай-Халлаке. Ока сумела собрать воедино прежние способности к Вызову, лишь пожелав иметь детей, и заплатила за это высшей ценой — собственной жизнью.

— Однажды она гадала на рунах, — рассказывала мне Эфрина. — Бросала палочки вот на этом столе, когда твоего отца не было дома. И руны сказали, что ей отпущено немного. Тогда она решила, что не может покинуть своего господина, не оставив ему сына, которого он так желал, сына, способного понести за ним его меч и щит. Женщины, подобные ей, редко рожают детей, ибо это мешает им надевать мантию Силы и управляться с жезлом Власти, это ведет к нарушению обетов, а страшнее ничего быть не может в целом свете. И все же, ради своего господина, она решилась. Теперь у него есть Эйнин.

Я кивнула. Во время нашего разговора отец с братом перетаскивали лодки на берег, приготовляя их к лету.

— Но есть еще и я!

Эфрина, зажав коленями ступку, толкла высушенные травы.

— Верно. Она пришла в Место Власти просить о сыне, но выпросила также и дочь. Я думаю, она хотела, чтобы дочь заступила на ее место в мире. Ты, Эйдис, по крови прирожденная волшебница, однако я могу дать тебе очень мало знаний по сравнению с теми, которыми обладала твоя мать. Но все мои знания будут твоими.

Это признание странным образом возвышало меня, ибо если Эфрина признавала во мне дочь моей матери, унаследовавшую от рождения частицу древней Силы, то отец видел во мне только второго сына. Я носила не юбку, как все деревенские девушки, а штаны и рубаху, как мой брат, потому что отец гневался, если замечал меня в иной одежде. Причиной этого, как считала Эфрина, было мое сходство с матерью, которое с возрастом все увеличивалось, причиняя отцу боль. В мужской же одежде я становилась похожа на Эйнина, что было отцу по нраву.

Сыном, не дочерью, я должна была стать для него не только с виду — с детства я училась обращению с оружием наравне с Эйнином. Поначалу мы упражнялись на маленьких деревянных мечах, но когда вошли в возраст, отец выковал нам по настоящему. Так что в искусстве боя я разбиралась лучше любого оруженосца в Долинах.

И все же отец не запрещал мне проводить все остальное время с Эфриной. Мы собирали травы в холмах, она показывала мне места прежних жилищ Древних и обучала обрядам и ритуалам, соответствующим разным фазам Луны. Я видела пятиугольные стены, за которыми мать творила Высшую магию Луны, но сама ни разу не осмелилась войти внутрь. Мы ограничивались сбором трав в одичавшем саду.

Мне многократно доводилось видеть кубок, который мать добыла своим последним волшебством. Эфрина бережно хранила его среди самых дорогих вещей и никогда не касалась его голыми руками, а лишь обернув их предварительно драгоценной сине-зеленой тканью. Кубок был серебряный, но если его повернуть, отливал множеством цветов.

— Это чешуя дракона, — говаривала Эфрина. — Серебряная чешуя. В старинных легендах слышала я о серебряных драконах, но не видела их до тех пор, пока сам дракон не создал из огня этот кубок по велению госпожи. Он обладает великой властью, поэтому береги его.

— Ты говоришь так, словно он принадлежит мне, — я восхищалась кубком, ибо такое сокровище возможно встретить только раз в целую жизнь.

— Он будет принадлежать тебе, когда прикажут время и обстоятельства, — она сделала паузу, потом добавила. — Кубок означает связь между тобой и Эйнином, но только ты в силах ей воспользоваться.

И больше она не говорила ничего.

Я рассказала здесь об Эфрине, которая была мне ближе всех, и о моем отце, который двигался, разговаривал и жил так, словно незримая стена отгораживала его от всех остальных людей. Но я покуда ничего не сказала об Эйнине.

Мы были близнецами, но во всем отличались друг от друга. Сходные только по виду, мы жили совершенно различными устремлениями. Он рвался к действию, любил играть мечом и не уживался в тесных границах Варка. Он был легкомыслен и беспечен, и отец нередко наказывал его за то, что он втягивал других мальчиков в разные опасные авантюры. Я часто видела, как он смотрит на далекие холмы с такой тоской в глазах, какая может быть у сокола в клетке.

Я стремилась к внутренней свободе, а он жаждал свободы внешней. Ему скоро прискучило учиться у Эфрины. С возрастом он все чаще заговаривал о том, что уйдет в Джорби и поступит на службу к какому-нибудь владетельному лорду. Мы были убеждены, что в конце концов отцу придется отпустить его, но за нас все решила война.

В год Огненного Тролля Хай-Халлак подвергся вторжению извне. Враги явились из-за моря, и когда отец услышал о нашествии на крепости и прибрежные города, лицо его окаменело. Захватчики были исконными врагами его родного народа. Однажды ночью он твердо заявил нам, что уходит к лорду Вестдейла, чтобы предложить ему свой меч. Хорошо зная обычаи своих стародавних врагов, он мог научить, как сподручнее с ними сражаться. По его лицу было видно, что ничто на свете не заставит его изменить решение.

Тогда Эйнин встал и сказал, что если отец уйдет, то он тоже пойдет с ним в качестве его оруженосца. Настроен он был столь же решительно, как и отец. В это мгновение они были так схожи, что один походил на зеркальное о сражение другого. Однако в поединке характеров победил старший, настояв на том, что сейчас долг Эйнина — заботиться обо мне и Эфрине. Тем не менее он дал нерушимую клятву позже прислать за Эйнином.

Но ушел отец не сразу. Два дня и две ночи не покидал он кузни, а до того направился в холмы, ведя с собой вьючного пони. По возвращении пони еле двигался, нагруженный кусками металла, который, похоже, когда-то уже подвергался обработке, а затем был сплавлен в слитки. С помощью Калеба отец принялся за работу. Вместе они изготовили два меча и две тонких прочных кольчуги. Одна из них предназначалась Эйнину, другая — мне. Положив их перед собой, отец, словно желая, чтобы его словам было придано особое значение, произнес: