Характер лейтенанта Ванслиперкена нетрудно описать в трех словах: трусость, жадность и жестокость. Без гроша, как последний нищий, он за время своего командования судами скопил немалую сумму денег, обкрадывая и людей, и правительство. Ни друзей, ни знакомых у него в Англии не было, и жил он, когда был на берегу, в нищете и убожестве, хотя имел возможность жить если не роскошно, то, во всяком случае, в полном довольстве и с комфортом. В данный момент ему было 55 лет; с того времени, как он получил команду над «Юнгфрау», на нем лежала обязанность возить государственные депеши от короля в Голландию, благодаря чему ему часто случалось бывать в Гаге, где он познакомился с вдовой Вандерслуш, содержавшей в одном из предместий этого города Луст-Хауз, т. е. увеселительный дом, где собирались матросы выпить, поесть и повеселиться. Узнав о том, что аппетитная вдовушка хранит в своей шкатулке весьма почтенные капиталы, мистер Ванслиперкен стал выказывать к ней непритворное расположение, в надежде получить ее руку, а вместе с тем и ее капиталы. Вдова и не думала принимать этого лестного предложения, но была слишком благоразумна, чтобы наотрез отказать лейтенанту, зная, что в таком случае отверженный поклонник запретит людям экипажа посещать ее Луст-Хауз, и она через это потеряет значительное число посетителей и часть своих доходов. Ввиду этого она каждый раз любезно встречала Ванслиперкена, убаюкивала его самыми светлыми надеждами, но далее обещаний дело не подвигалось.
Где и когда Ванслиперкен подобрал своего возлюбленного Снарлейиоу, это оставалось для всех неразъясненной тайной. Говорили, что эта собака появилась на куттере каким-то сверхъестественным образом, и все относились к ней с каким-то суеверным страхом.
Так как несколько времени тому назад на судне было возмущение, и экипаж решился даже прибегнуть к явному насилию над особой командира, сделав попытку ворваться ночью в его каюту, то весьма вероятно, что у лейтенанта явилась мысль, что верный страж в образе собаки был бы весьма полезен в его обстановке, и, как только представился случай, обзавелся таковым. Весь запас нежных чувств и привязанности, какой только таился в его черствой душе, без всякого сомнения, сосредоточивался у него на этом отвратительном животном; после любви к деньгам и наживе любовь к Снарлейиоу занимала первое место в сердце Ванслиперкена.
Что же касается злополучного Костлявого, то, скитаясь по свету бесприютным сиротой, бедняга голодал до поступления своего на куттер «Юнгфрау» и продолжал голодать точно так же и находясь на нем. Всю его порцию или почти всю съедала собака командира, а ему оставалось питаться доброхотными пожертвованиями сердобольных товарищей, собирая по крохам то тут, то там.
Теперь вернемся к прерванному рассказу.
Лейтенант Ванслиперкен расхаживал на капитанском мостике, а люди экипажа, окончив свой завтрак, слонялись по палубе от нечего делать. Они выжидали возвращения двух шлюпок, которые были высланы еще с вечера. Ванслиперкен за целый час не проронил ни слова. Сначала его мысли были заняты вдовой Вандерслуш, затем перескочили на Костлявого, и он стал размышлять, какое бы придумать для него наказание, достойное его злодеяний, когда один из вахтенных матросов крикнул, что лодки впереди, и тем самым прервал размышления командира.
— Далеко? Как они идут, на парусах или на веслах?
— На веслах, сэр, мы идем прямо на них!
Но командир был не в добром настроении и потому приказал положить судно на дрейф.
— Я полагаю, что люди там достаточно надсажались всю ночь! Можно бы и пожалеть их и подойти к ним поближе! — проговорил Янсен, который только что сменился с очереди у руля, обращаясь к Обадиа Коблю, стоявшему подле него.
— Я тоже так думаю, но все равно нам шквала не миновать, дьявол поставит на своем!
— Черт побери! — отозвался Янсен, глядя на Бичи-Хэд и угрюмо качая головой.
— Ну, что еще, старый шнапс?5 — спросил Кобль.
— Шнапс! Да, черт побери, шнапс! Я теперь думаю о том, как французы разгромили здесь нас, голландцев, когда вы, англичане, не хотели драться!
— Подумай о том, что ты говоришь, старая плетка! Не захотели драться! Да когда же это мы не захотели драться?
— Да здесь! Видит Бог, вы, англичане, все тогда позапрятались, и ни один не подошел к нам на помощь!
— Так мы не могли поступить иначе!
— Баа! — презрительно уронил Янсен, говоривший о сражении под Бичи-Хэдом в 1690 г. и о поражении союзного голландско-английского флота французами.
— Мы не захотели драться! — сердито продолжал Кобль. А что ты скажешь о Хоге?
— Там вы показали себя молодцами, я ничего не говорю!
— А хочешь ли, я тебе скажу, почему мы себя там показали молодцами, хочешь? Потому что нам не помогали голландцы!
— А я тебе скажу, что мы тогда потерпели поражение только потому, что вы не захотели в нужный момент дать нам подкрепления, вот что! — И Обадиа переправил свою жвачку за правую щеку, а Янсен за левую. На этом разговор и закончился. Такого рода споры и попреки постоянно возобновлялись между ними и вообще между моряками голландцами и англичанами. Но дело редко доходило до чего-нибудь более крупного, чем слова, а между Коблем и Янсеном и подавно, так как они были большие друзья.
Вскоре шлюпки были приняты на судно, но с того самого момента, как по команде лейтенанта судно легло в дрейф, каждый удар весел на шлюпках сопровождался проклятием гребцов по адресу командира судна. Старший офицер, имевший начальство над шлюпками, поднялся на капитанский мостик и подошел к лейтенанту Ванслиперкену. Это был тучный, коренастый человек, на коротких толстых ногах, напоминавший собою фигуру медведя. Звали его Дик Шорт 6. Во всех отношениях это имя подходило ему как нельзя более: ростом он был короток, в решениях быстр, в речах до крайности краток.
Он даже не считал нужным, являясь к командиру, доложить ему о том, что он прибыл: «Ведь это же само собой ясно, раз я стою перед ним!» — рассуждал мысленно Шорт и потому, взяв под козырек, молча стоял перед своим начальником, говоря с которым он при ответе или обращении никогда не прибавлял даже слова «сэр», что, конечно, сильно раздражало лейтенанта Ванслиперкена, но последний почему-то боялся Шорта, а Шорт, хотя и подчиненный лейтенанту, ничуть его не боялся и не уважал.
— Ну, что же вы сделали, Шорт? — спросил лейтенант.
— Ничего!
— Видели вы какие-нибудь шлюпки или суда?
— Нет!
— Добыли какие-нибудь сведения?
— Нет!
— Что же вы делали всю ночь?
— Гребли!
— Приставали к берегу для разведок?
