И Торби, и Леоа были реалистами-пуристами и не использовали в ходе съемок ничего, кроме камеры и микрофона. Выяснилось, что по всем вопросам они либо полностью согласны, либо абсолютно не согласны друг с другом, так что почвы для полемики никак не находилось. Они попробовали обсудить, возможна ли жизнь дикой природы на планете, где искусственно созданы условия, близкие к земным, ведь все живые существа будут перевезены туда, чтобы искусственно населить мир, обустроенный специально для них. Еще поспорили, справедливо ли утверждение, будто мужчины получают удовольствие от зрелищ разрушений и катастроф, в то время как женщины всеми силами стремятся защитить и уберечь природу. Еще дружно постановили, что анимации не место в документальной тележурналистике. Этих разговоров хватило на первый час путешествия.
Леоа попросила было своего спутника рассказать о своем звездном часе, благодаря которому он прославился: будучи еще подростком, Торби проехал на велосипеде вокруг кометы. Однако журналисту не хотелось сейчас об этом говорить — он пообещал, что когда-нибудь обязательно ей про все расскажет. Не то чтобы ему была неприятна эта тема, просто он знал, что информативная часть его рассказа сведется к четырем-пяти предложениям, впечатления от которых у слушателя никогда не сравнятся с теми смутными, невербализуемыми образами и воспоминаниями, связанными с этой поездкой, которые живут в памяти Торби.
Уже к двенадцати часам первого дня похода путешественники не знали, о чем говорить, а потому просто шли и думали, что бы им такое снять и о чем бы таком еще поспорить. Так они провели еще два дня.
Когда они добрались до Песчаного моря, тем для разговоров не прибавилось, зато пейзаж преобразился: теперь перед ними до самого горизонта простиралась бескрайняя пустыня; дюны, словно волны, вздымались со всех сторон. Из космоса могло бы показаться, что гребни дюн застыли на месте, образуя удивительно красивый узор, однако здесь, в пустыне, где дюны вокруг вздымались до самого неба, возникало ощущение, что они непрестанно движутся, словно неспокойное море. Впадины между дюнами были так глубоки, что, глядя оттуда вверх, казалось, будто песчаные горы вокруг поднимаются до самого неба.
Путешественники часами молчали. Леоа даже не спросила Торби, неужели ему не жаль, что все это великолепие сначала превратится в непролазную грязь, а затем вообще станет морским дном, уйдя на три километра под воду. А у Торби уже не было сил поддеть Леоа, сказав, что в общем-то она сожалеет лишь о куче пыли размером с Францию, — подумать только, будущие поколения не смогут увидеть гигантскую кучу пыли размером с Францию!
В последний их день в Песчаном море они шли довольно медленно. Леоа то и дело останавливалась, чтобы снять видео. Она сделала карьеру в документальной журналистике, создавая фильмы о ландшафтах, обреченных на гибель. Этот сюжет обещал превзойти все снятое до сих пор.
Торби сидел на гребне высоченной дюны и любовался закатом, диктуя путевые заметки одному из своих сталкеров и раздумывая над тем, откуда лучше снять Борей, когда он будет проходить над северным полюсом. Вдруг журналист почувствовал легкую вибрацию, и микрофон, который был вделан в его шлем и в последние несколько дней лишь иногда негромко потрескивал, начал громко резонировать на низких тонах — звук был похож на гудение трубы, или на звон огромного колокола, или на эхо в горах.
Дюна под ним вдруг качнулась, словно океанская волна, очнувшаяся после долгого сна, и он кувырком полетел вниз по ее наветренному западному склону, скользя и переворачиваясь, — в глазах мелькали то облака, то песчаные кручи. Потом Торби понял, что больше уже не падает, а песок сыпался на него сверху, так что он уже едва мог шевельнуться.
Журналист собрался с силами, вскочил и широким шагом направился вверх по откосу. Ему понадобилось чуть больше минуты, чтобы взобраться обратно на гребень дюны, а тем временем басовые ноты в его микрофоне сменились оглушительным грохотом литавр. Солнце уже вплотную подошло к горизонту, с минуты на минуту могло начать темнеть — из-за меньших размеров солнца и короткой линии горизонта сумерки на Марсе были совсем короткими.
Треск в микрофоне не утихал, так что Торби пришлось включить рацию погромче.
— С тобой все в порядке?
— Вроде да. Меня завалило, но я выбралась.
Тут он увидел, как далеко внизу Леоа карабкается по подветренному склону.
— Поющие пески, — сообщила она. — Возможно, это было одно из их последних выступлений. Звук отражается от соседних дюн, одна дюна заставляет звучать и колебаться другую, та следующую, и так пока все дюны, отражающие звук данной частоты, не закачаются, обрушивая песчаные лавины, и не зазвучат единым хором. Мне довелось познакомиться с ученым, который расставил микрофоны по всей этой территории, так что теперь он может по карте показать, как всего за пару часов пение песков передается от одного берега Песчаного моря до другого. Скоро эти пески замолчат навсегда.
— Точно так же, как когда-то замолчал прибой Борейского океана, — заметил Торби, помня, что их пишущие микрофоны все еще включены, а потому считая необходимым возобновить словесный поединок.
Неподалеку один за другим выныривали из песка их сталкеры. Сначала на поверхности показывалась голова на тонком стержне, потом появлялся весь сталкер. Он тут же принимался вытряхивать песок из своих аудиорецепторов, по форме напоминавших воронки. Отряхнувшись, сталкеры как ни в чем не бывало занялись своим делом — опять деловито зашныряли вокруг по песку — ни дать ни взять мыши на ходулях с колесиками.
— Время поющих песков подходит к концу. Совсем скоро наступит время шумящих волн. А на границе времен произойдет коллапс невиданных масштабов.
Похоже, Леоа не нашла что ответить, или просто не захотела отвечать на очередное «назидание» — она вернулась к своему занятию, он — к своему.
Включилась встроенная в скафандры система защиты от песка и пыли — в сумерках Торби увидел, что костюм на Леоа как бы слегка задымился, а потом пошел полосами. Они закончили работу при свете фонарей, которыми были оснащены сталкеры, и легли отдохнуть на мягком песке с подветренной стороны дюны — на свежей осыпи это было совсем безопасно.
— Торби, — вдруг сказала Леоа, — мне кажется, эта затея не прославит никого из нас.
Торби в это время устраивался поудобнее.
— Ты права, — ответил он, — скорее всего, нет.
— А ты ведь однажды уже был знаменит.
— Знаешь, слава не слишком ощущается, пока она есть, — заметил он. — Осознать себя знаменитостью так же сложно, как разглядеть себя в зеркале, стоя посреди зала, где полно народу. В общем, из-за этого вряд ли стоит переживать. Мне нравится снимать документальные фильмы и продавать их телеканалам, и мой нынешний тип славы под названием «Интересно, что с ним стало дальше и где он сейчас» меня не так уж удручает. Мой звездный час — в прошлом, так что, кажется, меня уже почти оставили в покое.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
