— Это о какой вере, что с Царьграда идет? — калика задумчиво почесал затылок. — С одной стороны слабая вера, вернее для слабых: по одной щеке тебя бьют, другую подставляй! А как же покон, пращурами завещанный: кровь за кровь, глаз за глаз? С другой стороны — богатая вера! Я волхв, служитель богов наших, а посмотри, как одет. Сравни со жрецами ихнего единого Бога — да на них злата и златого шитья пудов пять будет! Народ смотрит на всё это богатство, и затылок чешет: чья вера сильней? И ответ сам собой напрашивается — чья богаче, та стало быть сильней! А храмы не то, что наши капища. Довелось мне в Цареграде в Софийской церкви побывать. Великолепие такое, что словами не передать. Не в обиду тебе мать Зима сказано. Ведь великолепие твоего дворца редко кому из смертных видеть довелось. А кому и довелось, тот уже ничего никому поведать не сможет. А о храмах ихнего Единого молва по всему свету бежит. И кто побывал там, уверился, что именно Всевышний обитает в сём храме, и непосредственно с людьми там соединяется. Но всего страшнее в той вере то, что убивает она в людях стремление добиваться всего своими силами, жить своим умом, ковать своё счастье своими руками! Быть хозяином своей судьбы. У нас как испокон было: на богов надейся, а хлебалом не щелкай! А у них: на всё воля божья, Бог терпел, нам велел. Так-то.
Старик тяжко вздохнул и вопросительно посмотрел на Марену. Зима сидела, в задумчивости обкусывая ногти. Немного помолчав, сказала:
— Ты прав калика, чувствую наступление новой веры. Знаешь, что для Бога страшнее всего? Забвение! Ненавижу я вас смертных за то, что на масленицу сжигаете чучело, названное Мареной, помогая сопернику моему прогонять меня на пол года из этих мест!
Марена, забывшись в гневе, на мгновение стала прекрасной, как во времена своей юности. Мальчишки опешили от столь неожиданной перемены. Однако Зима быстро справилась с обуревавшими ее чувствами. Успокоившись, она вновь приняла обличье отвратительной сморщенной ведьмы.
— Ненавижу я людишек, но и без них не могу! Если боятся — значит верят! Считаются со мной! А если вера мельчает, меньше сил у божества становится. Боги сильные слабых богов низвергают. Новая вера грядёт, силу набирает, и в ней для нас места нет — ибо новый Бог един. Но однажды открылось мне, — понизив голос, продолжала Марена, — что внуку моему, если воспитан будет смертными, достанется моя мощь и найдется место для него в новом мире.
Старуха замолкла, прислушиваясь к чему-то. Ее морщинистое лицо разглаживалось, превращаясь уже во второй раз за день в лицо прекрасной молодой девы. Зима, которую сейчас назвать старухой не повернулся бы язык, сияла:
— Родился! Только что родился молодой полубог! Он унаследует мою силу и владения мои!
Марена громко хлопнула в ладоши. Возле трона появился давешний мерзкий старикашка.
— Ломонос! — приказала Зима. — Найди Опоку. Вместе проследите, чтобы мой внук попал в безопасное место, но сами смертным не кажитесь. И сморите у меня, если что! — нахмурилась Марена.
Как только Ломонос вытек из зала морозным туманом, Зима, привлекая внимание остальных своих слуг, ударила об пол хрустальным посохом-скипетром:
— Все свободны! Кроме вас, смертные!
Оставшись наедине с людьми, Марена спросила калику:
— Что, удивлён, старик? Думаешь, с ума сошла старая, так радуется рождению какого-то полукровки! Как, думаешь ты, может радоваться жестокая богиня рождению новой жизни, когда на протяжении стольких веков она только и делала, что отнимала её у других. Да, я так не радовалась даже рождению своего сына Хлада. Я тогда была молода, беззаботна. Я только-только получила в свои руки власть и могущество, а связь с Чернобогом, в результате которой появился Хлад, была лишь платой за обретение этой силы. Я не любила Хлада, да мне и некогда было заниматься его воспитанием. В то время я упрочняла своё положение на новых местах, отвоёвывая для поклонения племена и народы у других богов. Благодаря поддержке Чернобога, мне удалось потеснить, а затем изгнать, царившую здесь до моего прихода старую Лоухи. Она покинула эти места, однако муж ее, Вил, не бежал вместе с ней, он задержался у племен живущих в лесистой Литве. Он никогда не упускал случая сделать мне какую-нибудь гадость. Какое было мне тогда, о сыне заботится. Он вырос, не зная любви и ласки, став безжалостным к людям. Им занимались мои подручные Ломонос, Опока, Буран и многие другие, из ненавидящих людское племя стихийных духов. Хлад загонял смертных в избы, не давая высунуть им даже носа, а любимым его развлечением стало украшение моего дворца ледяными статуями… из замороженных людей. Тогда мне была на руку эта жестокость, ибо, подчиняя новые племена и народы, как еще заставить их поверить в твои силы. Но это было давно. Теперь я не дорожу своей властью, хотя смертных до сих пор ненавижу, ибо, сжигая моё чучело, почти идол, они причиняют мне невыносимую боль. Сейчас, как ни странно, я бываю даже довольна, когда враг мой, на своем белом коне, в крыльчатых червонных перчатках, с огромным круглым золотым щитом в руке, приезжает меня изгонять из этой страны. Он очень красив, этот солнечный бог, его лицо прекрасно, его чудесные золотые волосы рассыпаются по плечам, когда, запрокидывая голову, он трубит в свой рог, вызывая меня на схватку. В последнее время я никогда с особой охотой не вступала с ним в бой. Но разве я виновата, что он сам непременно хочет сражаться, вместо того, чтобы сойти с коня и обойтись со мной как с нежной подругой. Ты знаешь, старик, я умею быть прекрасной, ведь облик бога — состояние его души… Я так одинока! И мысль о том, что для меня всё скоро кончится, сводит меня с ума. В этом ребенке я вижу будущее, вот почему он для меня так важен. Не сумев стать любящей матерью, я, может быть, сумею стать любящей бабкой, — закончив изливать душу, Зима замолчала.
Старик изумлённо посмотрел на Марену и спросил:
— Хоть и не верится мне в это — да ладно, а на кой мы тебе нужны?
Усмехнувшись, Зима ответила:
— Мне ты, старик, надобен, а твои недомерки меня не интересуют. Их просто Хлад по неведенью заодно с тобой прихватил.
— Уважь тогда меня, Хозяюшка, объясни, чем это я тебе так приглянулся?
— А тем, — Зима нарочно сделала многозначительную паузу и, ткнув в старика указательным пальцем, продолжила:
— Ты воспитаешь моего внука!
— Ну, нет! — возмутился старик. — Ещё только я пелёнки всякой мелюзге не менял и сопли не подтирал. Хотя нет, вру про сопли. Вот эти двое ко мне три дня назад привязались. И ещё ты тут со своими младенцами лезешь. Что я в няньки нанимался? Дай тебе волю — грудью кормить заставишь. А я служитель Богов! Недосуг мне с младенцами возиться! Если он родился — пусть мать с ним и возиться! Самое женское дело…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
