Петр Цой действительно готовился продолжать борьбу за Корею. Вместе с другими лидерами «Квонопхве» он создал Военное правительство возрождения родины, планировал собрать армию не менее чем в 10 000 бойцов. Японцы, обеспокоенные активностью Цоя, предъявили губернатору Приморья компрометирующие материалы о «Квонопхве» и потребовали его закрытия. В августе 1914 года общество было распущено.
О каких делах и событиях Николай Ким писал сыну в Токио? Как следил за его учебой и жизнью в чужой, а для истинного корейца — враждебной стране? Что сообщал Ким-младший родителю? Знал ли, какие надежды возлагает на него отец? И каким Николай Николаевич хотел видеть своего единственного наследника? Увы, взросление Романа Кима можно представить лишь в самых общих чертах.
* * *
«Кин Кирю был развит не по годам, — вспоминал Сига Наодзо. — Он вел себя как настоящий токиец, со всеми характерными для токийцев привычками и вкусами, рассказывал об улочках с забегаловками, где стоя едят суси, и очаровывал нас своими подражаниями знаменитому рассказчику кайданов (историй о привидениях) Дану… Когда мы учились во втором или третьем классе общего отделения, он принес показать нам журнал по искусству очень большого формата на русском языке, сказав, что его прислал ему отец. В журнале были помещены многочисленные работы примитивистов: Гогена, Сезанна, Шагала и других. Я даже сейчас помню, как он недоумевал тогда, почему это “не напечатали Ван Гога?”. Хорошо помню я еще и то, как таращил от удивления глаза, рассматривая работы Шагала, полные загадочного и удивительного очарования. Кин Кирю иногда резал на дереве для разовой печати гравюры довольно фривольного содержания. Это было возможно, наверное, потому, что господин Сугиура Дзюго как смотритель “учебного кабинета” принца Хигасиномия был слишком занят, чтобы заглядывать в комнатку своего ученика, находившуюся сбоку от входа в дом»{23}.
Однокашник Кима не пояснил, почему юного корейца приметил сам Сугиура Дзюго — член попечительского совета Кэйо, воспитатель наследного принца Хирохито, смотритель дворцовой библиотеки. Как бы то ни было, такое покровительство многое значило и многого стоило. Летом 1916 года, завершив обучение в колледже, Роман Ким готовился держать экзамены на историко-филологический факультет Токийского императорского университета. И вдруг… бросил все. Взял проездное свидетельство в русском генеральном консульстве и вернулся во Владивосток.
Версия отъезда, которую он излагал в конце 1930-х на допросах в НКВД, звучала так. В Токио прибыли из Владивостока на практику три студента Восточного института. Ким познакомился с ними случайно, проходя мимо гостиницы, где они остановились. Узнав, что «в России очень мало японоведов» и у способного выпускника института есть перспектива «быть видным японоведом», Роман загорелся мыслью сделать карьеру в той стране, где родился. Вернувшись во Владивосток, он изложил отцу «желание стать профессором-японоведом» и получил его согласие{24}.
Об иной причине он предпочел умолчать. Кин Кирю влюбился в дочь самого Сугиуры Дзюго. «Это была первая его девушка, и она, похоже, ни о чем не догадывалась. Когда же он делился с нами о своих горестях неразделенной любви, мы все, его приятели, слушали со смешанными чувствами, испытывая, по меньшей мере, зависть и ревность», — запомнилось Сиге Наодзо. Однажды родичи Сугиуры, не имевшие детей, завели речь об усыновлении Кин Кирю. О намерении известили отца. Когда Николай Ким, приехав в Токио, переговорил с сыном, тот сказал, что полюбил Японию и будет рад стать японцем, коль такая возможность представилась. Николай Николаевич вспыхнул от гнева и приказал ему возвращаться домой[2].
Десять лет жизни в Японии, конечно же, не могли не повлиять на мироощущение, взгляды и привычки юного корейца. Роман Ким действительно увлекся культурой и традициями Страны восходящего солнца. Это видно хотя бы по тем заметкам, что он сочинил в середине 1920-х. Вот, например: «История европейского алфавита скудна фактами, как биография трамвайного контролера. История иероглифического письма — это пышная многотомная история одной из великолепных отраслей изобразительного искусства… В то время, когда по Европе рыскали десантные батальоны викингов, в Японии были в моде так называемые асидэ — картины, смонтированные из одних иероглифических начертаний, полных или сокращенных. Вы на асидэ видели течение воды, камни, деревья, скалы, бамбуковые рощи, крыши буддийских храмов, пики гор, облака, птиц и в то же время читали в них иероглифы. Девять веков тому назад на Японских островах умели тонко наслаждаться!»{25}
Европейски-тщательное изящество днем, кимоно и веер — укладываясь спать. Так спустя много-много лет описал привычки пожилого Кима один из его друзей-писателей…
* * *
Отозвав сына из Японии, Николай Ким не имел ничего против его желания стать японоведом. Поскольку свидетельство об окончании токийского колледжа не могло быть учтено при поступлении в русский институт, Роману пришлось поступить в гимназию — экстерном сдать экзамены за шестой класс, чтобы отучиться затем в двух старших классах.
Владивостокская мужская гимназия располагалась в том же здании, что и Восточный институт, в правом его крыле. Гимназисты каждый будний день проходили мимо загадочных древних каменных львов «ши-цза», охранявших порог института. И, наверное, завидовали студентам, носившим по торжественным случаям красивые мундиры темно-зеленого сукна и парадные шпаги. Но Роман Ким, в силу возраста, знакомств и прошлого образования, мог держаться с будущими востоковедами почти на равных. Он вообще выделялся своей активностью. Председательствовал в городском союзе учащихся. Руководил художественным кружком при гимназии. Кружок посещали и гимназистки. С одной из них — Зоей Заикой — у Кима, как говорится, завязались отношения{26}.
Летом 1918 года Роман Ким подал прошение о зачислении в Восточный институт. Студентов принимали без экзаменов, по старшинству средних аттестационных отметок. Предпочтение отдавали обладателям дипломов высших учебных заведений, следом рассматривали прошения выпускников гимназий, реальных, коммерческих, технических и военных училищ. Со второго курса студенты распределялись по отделениям, согласно изучаемым языкам: китайско-японскому, китайско-корейскому, китайско-монгольскому и корейско-маньчжурскому. Общими для всех предметами были английский язык, география, этнография, новейшая история и политическая организация Китая, Кореи и Японии, политэкономия, международное право, российское гражданское и торговое право. Ограничения на набор студентов (не более 60 человек, и только мужчины) в 1918 году были сняты. На первый курс взяли 139 юношей и девушек, не считая двух десятков вольнослушателей. Прошел конкурс и Роман Ким. В сентябре начались занятия.
Но, позвольте, какие науки, когда в России — революция, Гражданская война? Да, империя рухнула, разгорелась смута. Однако Владивосток оказался в особом положении.
Глава 2.
ОТ БЕЛЫХ К КРАСНЫМ
Владивосток в 1917 году бурлил вместе со всей бывшей империей. Правда, здесь не ставили к стенке флотских офицеров, как в марте в Кронштадте. Рабочие и солдаты не затевали демонстрации с винтовками, как в июле в Петрограде. Крепостные форты не штурмовались красной гвардией, как Московский Кремль в октябре. Сначала власть в Приморье более-менее мирно делили комиссар Временного правительства и Исполком краевого Совета рабочих и солдатских депутатов. Во Владивостоке городская дума договаривалась с городским исполкомом. После Октябрьского переворота в Петрограде приморский исполком признал новое правительство — Совнарком, а комиссар Временного правительства — нет. Свои полномочия он передал Приморской земской управе. Краевой съезд Советов, в свою очередь, объявил, что забирает власть в свои руки, но согласен сотрудничать с земствами.
На выборах в Учредительное собрание во Владивостоке на первом месте по числу голосов шли народные социалисты, на втором — конституционные демократы. В Петрограде и Москве по числу сторонников они тоже оказались на втором месте, но после большевиков. Кадеты призывали довести войну с Германией до победного конца и строить новую Россию, в которой все классы нашли бы удовлетворение своих справедливых нужд. Спустя две недели после выборов Совнарком объявил их «партией врагов народа». Учредительное собрание заседало в Петрограде лишь один день и было распущено 6 января 1918 года по распоряжению Ленина. А в апреле очередной съезд Советов Приморья постановил распустить местные земские управы и городские думы.
Роман Ким как-то признался, что в 1917 году сочувствовал кадетам{27}. Хотя политические страсти вряд ли занимали его больше дел учебных и сердечных.
