Холли подняла тогда голубые глазки и объявила:
— Папа, ты ошибаешься, мне уже почти пять.
— Прошу прощения, — извинился он, надвигая ей шапку на лоб. — Если это так, значит, я совсем не молод. Вскоре после твоего дня рождения мне исполнится тридцать два.
Холли долго пристально вглядывалась в отца и наконец покачала головой:
— Нет, ты не старый, папа. Я согласна с мисс Бленчард. Ты такой красивый! Я не так много знаю насчет греческих монет, как она, но даже миссис Суиндел иногда не сводит с тебя глаз.
— Мисс Бленчард… — ошеломленно протянул Алек, не обращая внимания на последующую речь дочери.
— Она приезжала сюда однажды, не помнишь? Прошлым маем, когда мы были в Лондоне. Ты привез ее посмотреть корабль. Она смеялась и говорила, как хочет сделать с тобой… ну, всякое там, а ты ответил, что ее зад стоит того, чтобы подержаться за него подольше, и….
— Хватит, хватит, — перебил Алек, поспешно зажимая ладонью рот Холли, и заметил, как Тикнор сделал то же самое с собственным ртом, по всей видимости, из последних сил пытаясь удержаться от смеха. — Вполне достаточно.
Алека терзали угрызения совести и одновременно безумное желание расхохотаться. Он вспомнил тот день, пять месяцев назад. Тогда он был уверен, что Холли вместе с няней, миссис Суиндел, находится в лондонском городском доме, поэтому, когда Эйлин Бленчард уговорила его позволить посмотреть один из его кораблей, Алек согласился.
Он громко застонал при одной мысли о том, как все вышло. Хорошо еще, что они не успели заняться любовью. Холли могла наткнуться на них и спокойно, но с любопытством потребовать объяснения своим звонким голоском.
Алек широко улыбнулся дочери. Холли была не по годам развита, иногда казалась чистым наказанием Господним, иногда чрезмерно серьезной и такой красивой, что Алек чувствовал, как слезы жгут веки при одном взгляде на нее. И она принадлежала ему. Дар Бога, простившего его гневные жалобы на судьбу, его горечь, ледяное оцепенение.
Холли сейчас была босиком: из брюк высовывались загорелые исцарапанные ножонки с загрубевшими ступнями. Пальцы подрагивали в такт морской песне Пиппина, веселой истории о капитане, ухитрившемся проиграть корабль и всю добычу дьяволу, поскольку был слишком глуп, чтобы понять: вилы, хвост и рога не могут принадлежать простому смертному. Пиппин был юнгой Алека на борту, чем-то вроде камердинера на суше, сообразительным пятнадцатилетним парнишкой, чья мать оставила его на ступеньках собора Святого Павла, мальчишкой, боготворившим капитана и обожавшим Холли.
Алек поднял глаза на фок-мачту. Дул ровный северо-западный ветер, немного сносивший судно.
— Мистер Питтс, выровняйте немного курс, — окликнул он старшего помощника, плававшего с ним шесть лет и знавшего корабль и его повадки так же хорошо, как капитана.
— Есть, капитан, — отозвался Эйбел Питтс. — Я смотрел на этого проклятого альбатроса. Хочет заставить нас погоняться за ним, только ничего не выйдет!
Алек улыбнулся и оглядел горизонт. Альбатрос, широко раскинув крылья, взмывал и нырял, то приближаясь к баркентине, то вновь отлетая. Стоял прекрасный октябрьский день, солнечный и ясный. По лазурному небу кое-где были разбросаны белые шарики облаков. Океан спокойно катил бесконечные волны. Они доберутся до Чезапик-Бей, голубого залива, к утру, если ветер удержится, и Алек отправится в Балтимор навестить Джеймса Пакстона, после того как судно пройдет еще сто пятьдесят миль и достигнет внутреннего бассейна. Мистера Джеймса Пакстона, поправил он себя, или его сына, мистера Юджина Пакстона.
— Клегг пришел, капитан, — окликнул мистер Питгс. — Принес обед вам и мисс Холли.
Алек, кивнув, махнул Клеггу, такому же широкоплечему, как и высокому, обладавшему к тому же самым добрым и жизнерадостным характером из всей команды, и подошел к дочери. Та была настолько поглощена своим занятием, что сначала даже не увидела отца. Тот просто ожидал, любуясь идеальным маленьким созданием, которое произвел на свет. Она так отличается от него и Несты!
— Холли, — тихо, чтобы не испугать, позвал он. Девочка подняла глаза и ослепительно улыбнулась:
— Папа, посмотри! — И, сунув узел под нос отцу, гордо спросила: — Ну, что ты думаешь? Только по-честному. Я вce стерплю.
— Что ж, это лучший беседочный узел, который я когда-либо видел.
— Папа! Это не беседочный узел, а выбленочный!
— Хм. По-видимому, ты права. Давай-ка я рассмотрю его получше за обедом. Ты голодна, хрюшка?
Холли, подпрыгнув, поспешно вытерла ладони о брюки:
— Могла бы съесть морского дракона.
— Господи, надеюсь, нет. Подумай только, вся эта чешуя застрянет между зубами!
Холли ринулась в люк и, слетев по трапу, побежала за отцом в каюту, довольно просторную, несмотря на то, что потолок был всего на два дюйма выше головы Алека, с двумя окнами, выходящими на корму, и элегантно обставленную, с привинченным к полу столом, широкой койкой и резным письменным столом красного дерева. У переборки стояли полки, уставленные книгами: морскими руководствами, историческими трактатами, картами, лондонскими газетами, полным собранием «Британского морского альманаха» и учебниками Холли. Каюты отца и дочери соединяла смежная дверь. Каюта Холли была гораздо меньше, но это не имело значения, поскольку девочка только спала там. Она даже играла в каюте отца по вечерам, потому что тот редко расставался с дочерью.
— Садись. Что у нас сегодня, Клегт?
— Свежая треска, капитан. Олли поймал сегодня добрую дюжину. Вареный картофель, чтобы мисс Холли была здоровой, как настоящая морская крыса, и последняя фасоль. Благодарение Богу, завтра мы придем в порт, иначе маленькая леди обломала бы себе зубы о солонину и сухари.
Алек давно обнаружил, что, когда Холли бывала на борту, стол капитана значительно улучшался. Правда, девочка не вымыла руки, но ведь и он этого не сделал.
Девочка ела медленно и вдумчиво, как делала все, и Алек выжидал, зная, что после нескольких глотков Холли захочет поговорить, вернее, послушать, что скажет он.
Как раз перед седьмым глотком девочка объявила:
— Расскажи о балтиморских клиперах, папа.
Они уже несколько раз беседовали на эту тему, но Холли никогда не уставала слушать про клиперы. Алек съел кусочек трески и пригубил вино:
— Ну, как я и рассказывал тебе, хрюшка, балтиморский клипер — не что иное, как двухмачтовая шхуна. Он узкий и быстроходный, а мачты на добрых пятнадцать футов длиннее, чем у баркентины. Все клиперы маленькие, как ты помнишь, не больше ста футов в длину, с широкими, ничем не загроможденными палубами. И у них очень низкая осадка.
