Читаем без скачивания Путешествие вокруг стола - Теофилис Тильвитис

Перед войной четвертый помощник балансового инспектора Бумба-Бумбелявичюс служил продавцом в одном из сельскохозяйственных обществ. В годы кайзеровской оккупации он стал кооперативным деятелем, одновременно работая переводчиком в жандармерии, затем одним из первых вступил добровольцем в литовскую армию, откуда бежал, и в 1921 году оказался в только что созданной балансовой инспекции.

На работу Бумба-Бумбелявичюс был принят молниеносно: Спиритавичюс глянул поверх очков на бойкого новичка и осведомился:

– Подписываться умеешь?

– Как же, господин директор!

– До ста считаешь?

– Даже до тыщи!..

– Садись и пиши… Тебе будет указано, что писать, как писать и где подписываться. Подпишешься где нужно – молодец; подпишешься не там – конец. Ясно, сударь? То-то и оно.

Бумба-Бумбелявичюс был исполнен патриотизма и страшно озабочен судьбой Литвы и защитой интересов казны. По его глубокому убеждению, деньги, как в личной, так и в государственной жизни, решали все. Порой он часами напролет взволнованно говорил о том, что из литовских литов, которые печатаются в Германии, не будет никакого толку. Что значит Литва против Германии, подумать только! Чем Литва покроет свой лит? Комбинацией из трех пальцев!

А когда литы появились в обороте и Бумба-Бумбелявичюс получил первое жалованье новыми банкнотами, он примчался из бухгалтерии, сжал в объятиях Спиритавичюса и задохнулся от восторга:

– Нет сил, господин директор… Слезы текут… Слезы… от радости. Литы-то литовские… С жеребчиком!

Но тут же, вернувшись к своему столу, опять выводил цифры, чесал затылок, передвигал по столу хрусткие купюры и ныл:

– Разве это деньги? Конфетные обертки. На порядочных деньгах и корона есть, и лик короля… А на наших – жеребчик!

Бумбу-Бумбелявичюса волновали не столько новые литы, сколько судьба тех пачек остмарок, которыми были забиты два ящика стола у него дома.

«Кому везет, тому и черт в кашу кладет», – говаривал Бумба-Бумбелявичюс. Прошло всего несколько лет, и в одном из банков на его счету появилось около 9 тысяч литов. Бумбелявичюс готовился строить в Каунасе дом, а на берегах Невежиса присматривал подходящее именьице.

Пойдем, дорогой читатель, дальше по скользкому навощенному паркету. Вот стол секретаря инспекции, отвечающего за весь сложный аппарат канцелярии. Зовут его Плярпа. Напротив выстроились в ряд столы поменьше; за ними корпят мелкие чины: старшие писаря, писаря-регистраторы, младшие писаря, практиканты и т. д. Мужской пейзаж канцелярии разнообразят две женские фигуры; одна из представительниц прекрасного пола перед войной была сносной портнихой. Но настали смутные времена. Вместе с семьей она после больших передряг перебралась из Вильнюса в Каунас.

– Белошвейки нашему государству не потребны; нам машинистки нужны, – заметил Спиритавичюс, принимая ее на работу. – Государство-то у нас молодое, а печатать некому.

Второй машинисткой числилась дальняя родственница Бумбы-Бумбелявичюса. Она служила здесь и на досуге училась музыке.

– Играет на фортепьянах? – спросил директор Бумбелявичюса, когда тот предложил ее кандидатуру.

– Да, господин директор…

– Подойдет… Тут тоже нужно, как на фортепьянах, то да се…

Мадам портниха и мадемуазель Бумбелявичюте вместе работали, вместе стригли ногти и вместе удалялись в туалет. Вскоре выяснилось, что в этих облюбованных ими апартаментах они умывались, чистили зубы, завивались, делали педикюр и готовили на спиртовке еду. В одно прекрасное утро уборщица обнаружила в дамском туалете балансовой инспекции швейную машину. Привычный порядок пришлось нарушить. Спиритавичюс велел им поискать другое место для своих дамских дел, и женщины стали завиваться на квартире у сторожихи, пользуясь ее примусом.

Рассыльный инспекции Аугустинас тоже представлял собой прелюбопытнейший образчик человеческой породы. Если по утрам у некоторых чиновников инспекции гудела голова, его всевидящее око вмиг замечало это, он доставлял из соседнего магазина так называемый «дипломатический пакет», выставлял его содержимое на стол, скликал больных, запирал их и вывешивал облупленную табличку: «Приема нет».

Много раз на дню в канцелярии появлялся директор Спиритавичюс:

– Господин секретарь!.. Ты у меня следи в оба! То-то и оно…

– Слежу, господин директор, – вскочив, по-солдатски рапортовал Плярпа.

– Следишь, а ничего не видишь… Кто сказал, что выпить нельзя? Пьют генералы, пьют кардиналы… Важно, чтоб все входящие и исходящие в ажуре были, ясно?

– Пьют генералы, пьют кардиналы, – повторял Плярпа своим писарям, когда директор удалялся из канцелярии, – важно, чтоб входящие и исходящие в ажуре были! Слыхали?

Сказав это, Плярпа запирал шкафы, ящики стола и незаметно исчезал на весь день…

– Пьют генералы, пьют кардиналы, – кричал он в ресторане Чипурны до тех пор, пока под утро вышибала выволакивал его оттуда и взваливал на извозчичьи санки.

Жизнь – лотерея

В Каунасе – временной столице независимой Литвы – жителей было, что сельдей в бочке. Поэтому и канцелярии балансовой инспекции приходилось тесниться в одной комнате. Четыре окна, обращенные к солнцу, не только пропускали достаточное количество света, но улавливали и самые первые лучи солнца. Под окнами стояли письменные столы – по одному на каждого помощника инспектора. У противоположной стены торчали разнокалиберные столы и столики для низших чинов. Перед писарями, сидевшими вдоль стены, открывалось просторное поле для обозрения всех действий помощников.

Первый помощник инспектора Пискорскис извлекал из ящика стола открытку, вставлял ее между двумя стеклами, держал некоторое время против света и снова прятал в стол. Иногда он накидывал на голову черный платок, возился под ним, сдергивал, долго вглядывался в белый листок бумаги, мотал головой и снова исчезал под магическим покрывалом. Фотолюбитель-художник, увековечивший долину Мицкевича и гарнизонный костел, хотел создать удивительное произведение: смонтировать из двух снимков один, на котором из-за крон деревьев прославленной долины просматривалась бы колокольня костела. Однако дело не клеилось, открытка, вымоченная в проявителе, на глазах чернела, Пискорскис швырял ее в мусорную корзину, отирал пот со лба, острым карандашом подправлял негатив, рассматривал издали, мурлыкал какую-то песенку, не замечая никого вокруг.

У соседнего окна спиной к Пискорскису сидел Уткин. Подперев руками плешивую голову, полковник целыми часами глазел на шахматную доску, зажигал давно погасшую в зубах папиросу, долго мусолил то пешку, то офицера или, вцепившись в гриву коня, припечатывал его к доске, мысленно колесил по клетчатым дорогам и перекресткам и опять подпирал голову обеими руками. Частенько к его столу подходил Пищикас, изучал положение, передвигал фигуру, отходил к лаборатории Пискорскиса, возвращался, снова переставлял фигуру, совершал променад по канцелярии, подходил к окну, бесцельно смотрел на улицу, проводил расческой по длинным светлым волосам, доставал серебряный портсигар и, скривившись, чиркал спичкой.

В углу у директорского кабинета разместился четвертый помощник инспектора Бумба-Бумбелявичюс. Он чертил какие-то квадраты, клеточки, выписывал колонки цифр, что-то напевал, откидывался на спинку стула, оглядывал канцелярию, переводил дух и вновь углублялся в расчеты. Иногда, забывшись, он ни с того ни с сего ухмылялся, покачивал головой и снова склонялся над бумагой. От умственного напряжения на его лбу вздувались две синие жилы.

– И тем не менее, – поворачивался Пискорскис с негативом к свету, – позвольте мне, господа, развить мою мысль далее… Политика… сей вопрос день ото дня приобретает все более актуальное звучание и, я бы сказал, даже злободневность. Возьмем, к примеру, господина Пищикаса… В какую партию вы могли бы войти? Ни в какую!

– В какую партию? – оживлялся Пищикас. – Так, как… Не знаю. Что касается господина Уткина, то его партия у меня в кармане… Королева-то улыбнулась, господин Уткин! Нет ее. Нет-с!

– Да не о том речь, господа! – кипятился Пискорскис. – Я имею в виду иную партию…

– Не с дочкой ли министра?!. Какая она мне партия?… Сегодня министр, а завтра…

– Ну уж, позвольте, позвольте… Господин Пищикас, ради красного словца вы, как говорится, не пощадите ни матери ни отца… Я, к примеру, не вижу в этом ничего смешного, – не унимался Пискорскис. Он покачивал ванночку, временами вынимал из нее намокшие фотографии, сушил их на радиаторе и разглядывал свернувшийся снимок, на котором по идее автора должен был быть изображен восседающий на вершинах деревьев собор.

– Нет, господа!.. – вспыхивал Бумба-Бумбелявичюс. – Нельзя смеяться над идеалами нации. Партия – это святое дело! Да, да! Не просто партия, а партия христианских демократов, если на то пошло! Кто, скажите, был повивальной бабкой нашей независимости, кто выпестовал ее? Не она ли – партия христианских демократов? Молчите? Да и что вы можете сказать!