трактирах посреди дороги, где за столами пьяные пастухи распевали песни о лугах, на которых цветут жёлтые лилии. Но не долго пробыл я среди циркачей: прока им от меня не было никакого, и они оставили меня посреди поля синих цветов. И двинулся я тропами через луга, леса, переправлялся через реки. Моей пищей были жёлуди и корни растений. Моё тело исхудало, а руки были изрезаны и исколоты колючими ветвями шиповника. В один пасмурный день я вышел к полуразрушенным стенам города, что были мне знакомы, ибо именно этим городом я когда-то владел, получая все возможные наслаждения. Радость и слёзы были со мной, когда я вступил на главную городскую площадь. Но на этот раз меня встретили голодные люди в рваных одеждах. И сказал я им, что несколько лет назад правил в этом городе, но никто не верил мне, все лишь смеялись надо мной, ведь я был ещё беднее их: мои ноги были обмотаны чёрными тряпками, а тело едва прикрывала мешковина. И когда одна женщина, подойдя ко мне, сказала, что я действительно бывший властелин города, все стали бросать камни в меня, даже дети бросали и старики. Я молил о пощаде, но слышал лишь обвинения за их голод и нищету. Еле держась на ногах, весь в крови, я выбрался из когда-то прекрасного и богатого города. Навстречу мне попался мальчик, я протянул к нему свои руки, моля о помощи, но он лишь плюнул мне в лицо.
— Как жестоки они были с тобой. Ведь когда-то ты давал им хлеб и золото — и чем же сей люд отплатил тебе! Воистину говорю тебе, несправедлива судьба твоя!
— Нет, Михаил, всё было справедливо, ибо я давал им хлеб и золото за чистоту их. Они ели с роскошного стола и носили дорогие одежды, купленные за наслаждения и грехи, а не за добро. Однажды, когда раны мои зажили, я сидел под большим старым дубом. Мне вспоминались все грехи мои, и, всё больше ненавидя себя, я понимал, почему мои бывшие горожане кидали камни в меня и что за каждый грех, совершённый с удовольствием, я расплачиваюсь страданиями. На всех землях, о которых я читал в книге, что дал тебе, я побывал. Я видел многие города с порядками, так не похожими на монашеские, вкушал запретное и горькое, радость и отчаяние, счастье и горе. Я познал добро и зло в людях, но больше того я познал, что́ есть добро и зло во мне самом и откуда проистекает зло и греховное устремление. И больше мне ничего не хотелось в этой жизни, я отпустил все желания и был готов принять смерть. Не помню, сколько я так просидел под дубом; помню, что, когда встал на едва окрепшие ноги, взял в руки ветвь взамен опоры и пошёл по дорогам. И были это те дороги, что вели меня когда-то прочь из монастыря. И встречались мне те же разбойники в лесу, но на этот раз они не преграждали мне путь, а лишь провожали меня молчанием. Болота пропускали меня через трясину, а камыши расступались. Ветер помогал мне идти в гору, с которой я однажды бежал, окрылённый свободой. Во сне или наяву ко мне приходили осиянные нимбом святые отцы, они с улыбкой смотрели на меня и протягивали ко мне руки свои. А я, а я лишь рыдал и просил прощения у них… И вот я оказался перед этими стенами, Михаил, и понял я, что нет ничего прекраснее в мире этих стен и что счастье моё, всё богатство моё не за пределами монашеской обители, а в ней самой.
— Какая судьба! Я и представить себе не мог такой жизни, про которую поведал мне ты.
— Моя жизнь здесь, Михаил.
— Однако десять лет назад ты считал иначе.
— Но ведь то было десять лет назад.
— Но почему же ты решил, что дом твой и счастье твоё здесь? Ведь там, вдали, куда прекраснее земли!
— Они есть ничто, там тьма правит.
— Разве же они не дали исполнение твоих желаний?
— А вместе с тем и страданий.
— Но ты ведь был счастлив?!
— Мне казалось, что я был счастлив. Да и длилось такое счастье всего несколько полнолуний, но даже и тогда я страдал: вкушая плоды наслаждений с улыбкою, я испытывал боль души, пусть и скрытую.
— Ну нет… Я бы не страдал на твоём месте сейчас.
— Ты дерзок и слеп, Михаил. Не следовало мне рассказывать тебе всего этого, не следовало.
— Но ты рассказал. Зачем же ты мне всё это поведал?
— Чтобы уберечь тебя от греха и ошибок.
— Уберечь? От ошибок? Нет, ты хвастался мне, ты разжёг во мне пламя жажды открытий. И не успокоюсь я, пока не утолю эту жажду.
— Михаил, Михаил! Остановись, не иди за пределы обители.
— Я давно открыл затвор у ворот, Антоний. Уже несколько лет я всё желал уйти. И вот, когда ты пришёл, я понял, что час настал.
— Ты будешь сожалеть потом, уже здесь.
— Я не вернусь сюда. Я пойду по дорогам, где не ступал ты. И забуду, навсегда забуду обратный путь.
— Не говори так, ведь рано или поздно ты раскаешься в словах своих.
— Пойдём со мной, Антоний. Мы будем править миром вместе.
— Нет, мне быть в этих стенах до конца дней. А ты ступай, коль не нашёл Бога здесь, так потеряй всё, чтобы обрести Его.
— Скажи мне на прощание добрые слова, Антоний!
— Помни путь обратный, Михаил. Я буду ждать тебя.
— Я забуду путь обратный. Прощай, Антоний!
— Ты уже ушёл, Михаил. Но я ведь знаю, что ты вернёшься.
2003, редакция 2018
Вавилонская башня
Новое прочтение
Высокие горы скрылись в океанских пучинах вместе с последними надеждами о возращении домой. Несколько лет трясений земли и вод разрушали в пыль и грязь деревни и города, вздымавшиеся волны уносили лодки, урожай и жизни в океан. Ничего не уцелело на месте великой империи, только воспоминания, которые выжившие будут передавать своим детям и завещать пересказывать потомкам.
Их осталось всего несколько сотен, и они не знали, есть ли ещё кто-нибудь кроме них на всём белом свете. Птицы привели их большой, но повреждённый штормами корабль в плодородную землю, по обе стороны которой текли великие реки, утоляющие жажду и дающие пищу.
Спустя год после потопа, когда был собран первый урожай и уже созревал второй, старший из выживших в потопе, Ханох, провозгласил:
— Мы оплакали нашу великую родину и ушедших родных. Но Отец Всевышний любит
