Из соседней комнаты доносится радостный визг гражданки Бах-Целевской:
— Алик! Алик! Сладенький мой! Это я, твоя курипочка!
Судя по тону «курипочки» дела не так и плохи. Все-таки медсестра, должна что-то понимать! Ладно, не буду спешить. К тому же упоминание о науке наводит меня на новую мысль — на сей раз совершенно правильную.
— Хорошо. В милицию пока звонить не буду. Насчет «Скорой» — поглядим через полчаса.
Он кивает, явно успокоенный, и выходит из комнаты.
Мой палец тут же ложится на кнопку.
Набираю номер.
Свой.
Игорь поднимает трубку почти сразу, после первого гудка, и я догадываюсь, что он сидит в большом старом кресле рядом с моим столом.
— К-квартира Гизело! Алло!
— И вам алло, Игорь! — невольно улыбаюсь я. — Звоню из Лапландии. От Деда Мороза.
— Зд-дравствуйте, Снегурочка! — мигом откликается он. — К-как там в Лапландии? Нильса с г-гусями не встречали часом?
— Гусь есть! — Я уже не улыбаюсь. — Ваш гусь! Тот самый!
Несколько секунд трубка молчит, и я получаю возможность беспрепятственно переварить «снегурочку». Никак уши краснеют, снегурочка-дурочка? Хороша старая баба с красными ушами!
— П-понял, — теперь голос звучит совсем иначе: строго и твердо. — Н-назовите ад-дрес, еду.
Да, голос звучит твердо, но заикается мой «специалист» больше обычного. Неужели на старом алкаше свет клином сошелся? Игорю сюда нельзя, здесь же куча… даже не народу, а просто — куча. Свалка. Мне за такое голову оторвут. Вернее, сама оторву, если с ним что-то…
— Адрес назову, Игорь. Но ехать вам сюда нельзя. Сейчас нельзя. Поверьте!
На этот раз с голосом экспериментирую я. Поймет?
— Хорошо, — в трубке слышен вздох. — Д-долго. терпел, потерплю еще. Договоритесь, пожалуйста, о встрече. На завтра. Ладно?
На завтра? Как бы Неуловимый Джо Молит-вин не вздумал вновь шутки шутить! Ну, нет! Не позволю.
— Договорюсь. Вас как-то представить?
— К-конечно! Будем д-дипломатами! — Игорь смеется, и я невольно улыбаюсь в ответ. — Скажите, что с ним хочет встретиться м-магистр.
— К-как? — оказывается, я тоже умею заикаться.
— Магистр — это маг по имени Истр. В честь речки назвали — Днестр которая. Не иначе он там с водяными п-путался. И с русалками… Я ведь действительно м-магистр, причем именно по мифологии. В Праге дали, я там в университете защищался. У Ярослава Б-буриана. Который по унгвартариям книжку написал, помните?
Ага! И ложусь с ней, и встаю.
— Хорошо. Передам. Мне, Игорь, тут еще побыть придется, так что вы не скучайте. Телевизор сами найдете, компакт-диски в левом нижнем ящике стола.
— Спасибо! — кажется, он вновь улыбается. — Я тут зрение порчу— Лойолу в-вашего почитываю. Насчет т-трех степеней подчинения. Разб-бирался, испанец!
— Еще бы, — охотно соглашаюсь я. Так оно и есть. Разбирался. Но даже если и нет, я не стала бы спорить с Игорем Дмитриевичем. Бог с ней, с истиной, пусть не рождается!
***Этому тоже учил Первоиезуит. Мир дороже. Мир — и покорность. На том все и стоять должно.
Впрочем, меня бы он к себе не взял. И даже не из-за того, что я Эра, а не Эрик. Три степени покорности: повинуйся телом, повинуйся разумом, повинуйся сердцем. Хорошо придумано, но не для меня. Не умею. Хотя учили крепко.
Повинуйся телом: это когда бьют, приставляют к горлу осколок стекла, валят на дощатые нары, срывают клифт, вонью дышат в лицо. И ты повинуешься — телом, избитым, опозоренным, но еще желающим жить.
Повинуйся разумом: это когда годами работаешь под чужой личиной, выверяешь каждый шаг, жрешь горстями успокоительное — или пьешь по-черному по субботам, закрывшись на все задвижки. Повинуешься, потому что разум говорит: иначе нельзя, поводок крепок, намордник жмет, к тому же деньги — для нее, и для меня самой, той, что когда-нибудь сможет уйти из этой паутины.
Сердцем… Не знаю, не получалось. А может, и не пробовала. Не для кого было. Саша… Нет, и с Сашей тоже. Даже в постели, даже в тот миг, когда самая фригидная баба забывает обо всем, приходилось помнить: завтра надо писать очередной отчет об объекте «Паникер». Я думала, что сердце когда-нибудь не выдержит — разорвется:
Выдержало. Не выдержало Сашино — пуля пробила аорту…
…Нельзя, нельзя!. Присесть, закрыть глаза. Валидол! Черт, дьявол, забыла! Вот о чем думать надо — о валидоле, а не о серых глазах и ямочке на подбородке…
***Перед тем как зайти в комнату, откуда слышался плеск и всхлипывания сестрички-истерички, я заглянула в зеркало. На меня взглянула холодная надменная особа средних лет в дорогом пальто и сбившейся на сторону шапке. Шапку я поправила, но снимать не стала. Сойдет, нежарко; батареи, похоже, совсем холодные. Наверно, гражданка Бах-Целевская домовому булки пожалела.
Как они все должны меня ненавидеть!
Ладно.
Кентавров в коридоре не оказалось. Не обнаружились они и в комнате — не иначе на автозаправку решили завернуть. И очень хорошо, без них воздух свежее. Зато все остальные были на месте; вдобавок откуда-то появился таз, полный воды, вкупе с полотенцем. Хмурый Петров вместе с заплаканной Идочкой сдирали с гражданина Залесского окровавленные брюки. Похоже, намечалось мытье. Мытье или обмывание?
Я вновь вступила в кровавую лужу, невольно поморщилась (запах, запах!), коснулась холодного запястья. Да, гражданин Залесский жив. Пульс нормальный, четкий. Я приподняла веко — на меня глянул мутный недвижный глаз. Да, обморок, старикан не ошибся.
Сам гражданин Молитвин застыл у окна, глядя на окрестные крыши. Я подошла, стала рядом.
— Хотите меня арестовать?
На бледных губах — бледная улыбка. Вблизи его лицо выглядело усталым, больным. Неудивительно, неделю назад чуть ли не с инсультом валялся. Как еще встал, старикашечка?! Итак, хочу ли я арестовать гражданина Молитвина?
— Нет. Арестовывать вас нет оснований. Оснований нет. Для ареста. А вот для всего прочего…
— Вместе с тем, гражданин Молитвин, вы очень нужны следствию. Если бы не наша встреча, завтра же объявила бы розыск. Как свидетеля.
И это — почти правда. Быть может, и объявила бы. Один адресок в тетради у Очковой дорогого стоит!
Бледные губы шевельнулись, но на этот раз гражданин Молитвин предпочел промолчать. За нашими спинами послышалась какая-то возня, тихий стон — и нервный вскрик Идочки: «Смотрит! Смотрит!» Я вздохнула. Врача бы сюда! Знахари-пекари, хироманты-гадалки!
— Кстати, Иероним Павлович, вы ведь Алику соседом будете? Тут прописаны, в этом доме? Он кивает — все так же молча.
— А кто тогда проживает на Гвардейцев-Широнинцев? Двадцать второй дом, если не ошибаюсь?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
