Её окрашенные кровью губы почти коснулись его губ, –Властью, которая несется в моей крови, и силой жизней, которые я отняла, я приказываю вам, моим восхитительным нитям Тьмы, вытащить Связывающей Присягой бессмертную душу из его тела и отправить его в Потусторонний Мир. Иди и сделай то, чему я присягнула, а я клянусь, что пожертвую тебе жизнью невинного, которого ты не смог осквернить. Твое ради меня, Я свершу эту энергию!
Неферет сделала глубокий вдох, и Калона увидел нити Тьмы, вызванные ею, и которые скользили между её полными красными губами. Она вдыхала Тьму, пока та не уплотнилась, а затем закрыла рот, и в этом почерневшем кровью грязным поцелуе, она вдохнула Тьму в него с такой силой, что оторвала его и так израненную душу от тела. Когда его душа вопила в беззвучной агонии, Калона возвысился все выше и выше, в царство, из которого его выгнала Богиня, оставляя свое безжизненное тело, прикованное цепью, Присягнувшее, Связанное злом, и во власти Неферет
ГЛАВА 2
Рафаим
Звучащая барабанная дробь походила на сердцебиение бессмертного: звук был бесконечным, поглощающим и подавляющим. Он отзывался эхом в душе Рефаима, застовляя его кровь стучать в такт. Затем, звуки барабанной дроби принимали форму древних слов. Они обертывали его тело так, чтобы, как раз когда он засыпал, его пульс объединялся в гармонии с нестареющей мелодией. В его сне женские голоса пели:
Древний владыка до времени сном околдован,
Но когда раной кровавой будет Земля пронзена,
Чары царицы Тси-Сгили разрушат оковы,
Пролитой кровью размоет могилу она.
Песня была обольстительна, и как лабиринт, затягивала все дальше и дальше.
Будет рукой мертвеца вызван к жизни великий властитель,
Солнце затмит он неистовой жуткой красой.
Поступью грозной на трон вознесется правитель,
Женщины вновь покорятся власти его роковой.
Музыка была как искушающий шепот. Как обещание. Как благословение. Как проклятие. Воспоминания о ней, заставили спящего Рафаима беспокойно зашевелиться. Он дернулся и, как брошенный ребенок, пробормотал единственное слово, прозвучавшее как вопрос: "Отец?"
Мелодия, завершалась рифмой, которую Рафаим, выучил наизусть несколько столетий назад:
Сладкая песня Калоны будет нам вечно звучать,
С сердцем холодным мы будем во имя него убивать.
"…с сердцем холодным во имя него убивать." Даже во сне, Рефаим отвечал на слова. Он не проснулся, но его сердце забилось сильнее, руки сжались в кулаки, тело напряглось. На границе между сном и реальностью бой барабанов стал сбиваться, мягкие женские голоса стали глубокими и слишком знакомыми.
"Изменник. . . трус. . . предатель. . . лжец!" Мужской голос был осуждающим. Длинная тирада гнева вторглось в сон Рефайма, встряхнув его, пробуждая его ото сна
"Отец!" Рафаим принял вертикальное положение, отбросив старые бумаги и отходы картона, из которых он обычно создавал вокруг себя гнездо. "Отец, ты здесь?"
Краем глаз он заметил мерцающее движение, и подался вперед, тревожа его сломанное крыло, поскольку он всматривался в глубь темной, обшитой панелями из кедра комнату.
"Отец?"
Его сердце знало, что Калона не был там даже прежде, чем пар света и движения принял форму, чтобы показать ребенка.
"Кто ты?"
Рефаим сосредоточился, его горящие глаза смотрят на девочку. “Прочь, привидение.”
Вместо того, чтобы исчезнуть, ребенок сузил глаза, чтобы изучить его, из-за любопытства. “Ты не птица, но у тебя есть крылья. И ты не мальчик, но у тебя есть руки и ноги. И твои глаза походят на мальчика, также, только они красные. Так, кто ты?”
Рефаим чувствовал волну гнева. Со вспышкой движения, которое заставило раскаленные добела иглы боли исходить через его тело, он прыгнул от туалета, представ у ног перед хищным, опасным призраком.
“Я – кошмар, живой, дух! Уйди и оставь меня в мире прежде, чем ты узнаешь, что есть вещи, намного хуже чем смерть, которые надо бояться."
При его резком движении детский призрак сделал один маленький шаг назад, так, чтобы теперь ее плечо было напротив низкого оконного стекла. Но там она остановилась, все еще наблюдая за ним с любопытным, умным пристальным взглядом.
“Ты жить не мог без своего отца во сне. Я услышала тебя. Ты не сможешь обмануть меня. Я умна, и я помню многие вещи. Плюс, ты не пугаешь меня, потому что тебе действительно причинили боль и ты один.”
Тогда призрак девочки раздраженно провел рукой по своей тонкой груди, бросила назад длинные светлые волосы, и исчез, оставляя Рефаима таким же, как она назвала его, больным и одного.
Его руки расслабились. Пульс успокоился. Рефаим отошел назад к своему кортонному гнезду и откинул свою голову на приватную стену позади него.
“Взволнованный,” он бормотал громко. “Любимый сын древнего бессмертного, униженный до сокрытия в мусоре и говорящий с призраком человеческого ребенка.” Он попытался рассмеяться, но не смог. Эхо музыки от его мечты, от его прошлого, было все еще слишком громко в воздухе вокруг него. Как и другой голос — тот, который он, мог поклясться, пренадлежал его отцу.
Он не мог сидеть больше. Игнорируя боль в его руке и муку, которая была его крылом, Рефаим задвигался. Он ненавидел слабость, которая проникала в его тело. Как долго он был здесь, раненый, исчерпанный от полета от тунеля, и был в четырёх стенах? Он не помнит. Один день прошел? Два?
Где она? Она сказала, что она приедет к нему ночью. И здесь он был, куда Стиви Рей послал его. Это была ночь, и она не приехала.
Со звуком ненависти он оставил туалет и его гнездо, следуя мимо подоконника, перед которым ребенок девочки подошел к двери, которая привела к балкону крыши. Инстинкт вел его до второго этажа оставленного особняка, только после рассвета, когда он прибыл. В конце даже его большого бассейна силы он думал только о безопасности и сне.
Но сейчас он полностью проснулся.
Он пришел в замешательство в пустых комнатах музея. Град, который падал в течение многих дней с неба, остановился, оставляя огромные деревья, которые окружили холмистую местность, на которой был Музей Гилкрис и его заброшенный особняк с уклоном и разрушенные ветви. Ночное видение Рефаима было хорошо, но он не мог обнаружить движение во всей внешней стороне. Дома, которые заполнили область между музеем и центром Талсы, были почти столь же темными, как они были в его поездке пострассвета. Маленькие огни усеивали пейзаж — не большое, сверкающее электричество, которое Рефаим ожидал от современного города. Они были только слабыми, мерцающими свечами — ничто по сравнению с величественностью власти, которую мог вызвать этот мир.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
